Деревня Сосновка дымила трубами в сизое ноябрьское небо. Ранняя зима уже прихватила землю, припорошила тайгу ленивым, крупным снежком. Степан Казанцев — мужик основательный, подтянутый, с вечным прищуром — чинил в сенях широкие охотничьи лыжи. Вдруг в ограде бешено, на одной ноте, взвыла соседская цепная шавка. Следом заскрипели ворота.
Степан выглянул и замер.
У крыльца стоял Серко — промысловая лайка деда Михалыча. Стоял, покачиваясь от усталости, весь в смерзшихся сосульках, морда в кровь ободрана об наст. Но главное — на шее болтался обрывок кожаного поводка, который Михалыч завязывал только в одном случае: если уходил на дальнее болотное зимовье.
И пришел пес один.
— Серко… — Степан шаг за шагом спустился с крыльца. — Ты чего? Где дед?
Пес не залаял. Он издал странный, почти человеческий горловой звук — не то стон, не то хрип, — схватил Степана зубами за рукав фуфайки и дернул к воротам. Глаза у собаки были шальные, полные такого отчаянного, осознанного страха, что у Степана по спине пробежали колющие мурашки.
Через полчаса у сельсовета собралось четверо. Сам Степан, председатель Серега — парень горячий, но дельный, и двое братьев-охотников Черепановых. Серко крутился возле лыж, хрипел, то и дело убегал к опушке и возвращался, буквально заглядывая мужикам в лица.
— Три дня как Михалыч ушел, — хмуро бросил старший Черепанов, застегивая крепления. — Если Серко поводок перегрыз и сбежал, значит, Михалыч сам отпустить не мог. Дело худо. Леший его знает, сердце или медведь-шатун…
— Хорош гадать, погнали! — крикнул Степан.
И они пошли. Серко шел впереди. Он не бежал, как обычно бегут собаки на охоте — челноком, вынюхивая дичь. Он шел строго по прямой, как стрела, пущенная из лука. Пес падал в рыхлый снег, тяжело поднимался, но не останавливался ни на минуту. Пару раз мужики пытались сделать перекур, но лайка возвращалась, садилась напротив и выла — глухо, с надрывом, требуя идти дальше. От этого воя в глухой, засыпающей тайге становилось не по себе. Жутко становилось.
Тайга сгущалась. Повалил тяжелый снегопад, заметая следы. Мужики взмылились, дышали тяжело.
— Степан, — крикнул сзади председатель. — Мы так до ночи сгинем! Куда он ведет? Тут же Чертов овраг впереди!
Но Серко словно услышал. Он обернулся, гавкнул — коротко, зло, по-мужицки — и прыгнул прямо в заросли малинника, уходящие вниз, к оврагу.
Мужики скатились следом, обдирая лица о ветки. И у самого дна оврага, под вывернутым с корнем исполинским кедром, Серко остановился. Начал неистово, до крови раздирая лапы о мерзлую землю и ветки, копать снег под завалом.
— Сюда! — крикнул Степан, сбрасывая лыжи.
Под кедром, в узкой земляной нише, придавленный тяжелым суком поперек груди, лежал дед Михалыч. Шапка отлетела в сторону, седые волосы примерзли к бревну. Лицо было белым, как покойницкий саван, губы посинели. Но когда Степан приложил ладонь к груди, под толстым сукном едва заметно, редко-редко, но стукнуло: тук… тук…
— Живой! Мать твоя женщина, живой! Ломы сюда, рубите! — заорал обычно спокойный Степан, и голос его сорвался на фальцет.
Мужики работали молча, бешено, как заведенные машины. Навалились вчетвером на толстую слегу, приподняли проклятый сук. Степан вытащил деда на волю. Михалыч едва слышно застонал, приоткрыл мутные, невидящие глаза.
— Серко… — прошелестел старик побелевшими губами. — Сберег… сынок…
Пес не лез лизаться. Он просто подошел, лег всей своей исхудавшей, дрожащей махиной прямо на грудь хозяину, делясь последним теплом, и закрыл глаза. Из угла собачьего глаза покатилась и тут же замерзла чистая, как таежная вода, слеза. Мужики, видавшие виды охотники, отвернулись. Каждый вдруг резко уставился на свои рукавицы, утирая носы.
Уже поздно ночью, в теплой избе, когда фельдшерица обколола Михалыча лекарствами и тот уснул нормальным, глубоким сном, мужики сидели за кухонным столом. Пили молча, не чокаясь — за второе рождение.
А в ногах у кровати деда, на старом тулупе, спал Серко. Ему снилась тайга, но лапы его больше никуда не бежали. Они мелко вздрагивали, а хвост изредка тихонько стучал по полу: хозяин дышал рядом. Ровно и тепло.