Варвара рухнула в кровать, даже не сняв толстые махровые носки. Ступни горели после четырех суток в берцах на бетонном полу цеха. Она работала оператором на линии розлива в частной пивоварне «Старый бочонок», и график у нее был посменный. Два через два, но часто с переработками, потому что начальник смены, Степан Маркович экономил на штате.
Варвара вкалывала, молча таскала тяжелые поддоны с бутылками, регулировала автомат, который вечно зажевывал этикетки, и слушала бесконечное нытье своей сменщицы Аллочки, девицы лет двадцати семи с вечным запахом перегара. Алла устроилась на завод по блату, потому что ее мамаша дружила с женой Степана Марковича еще с институтских времен.
Варвара отработала четыре дня подряд, с восьми утра до восьми вечера, причем в последний день еще и осталась на ночь, потому что Аллочка, которая должна была заступить в ночь, позвонила в шесть вечера и жалобным голосом, каким просят милостыню на паперти, провыла в трубку, что у нее «давление скачет, наверное, магнитная буря», и не могла бы Варенька остаться в ночную. Ну пожалуйста, ну будь человеком, я тебе пирожных куплю, честное слово.
Варвара, которая сама держалась на кофе и ненависти к окружающему миру, просто буркнула «ладно» и осталась. Аллочка, разумеется, пирожных не купила и даже не позвонила, чтобы сказать спасибо. Просто исчезла из эфира, а Варвара в половине девятого утра пятницы, шатаясь от усталости, ввалилась в свою съемную квартиру на Второй Индустриальной улице, стянула с себя пропотевшую робу и упала лицом в подушку, провалившись в тяжелый сон без сновидений, какой бывает только после многочасовой работы на ногах.
Звонок мобильника вонзился в тишину спальни раскаленным гвоздем ровно в десять сорок три утра. Она запомнила это время, потому что, разлепив один глаз, машинально глянула на экран телефона, где высветилось фото Аллочки с утиными губами и надпись «Алла цех». Варвара застонала, перевернулась на спину и с минуту просто смотрела на вибрирующий аппарат, надеясь, что он заткнется сам. Но он не заткнулся. После пятого гудка она матюгнулась сквозь зубы, схватила трубку и прохрипела осипшим со сна голосом:
— Чего тебе, Алл? Я сплю.
В трубке что-то булькнуло, всхлипнуло, а потом раздался такой надрывный голос, каким обычно разговаривают героини дешевых мелодрам, узнав о смерти любимого хомячка:
— Варь, прости, ради Бога. Прости, что разбудила. Я знаю, ты с ночи, но у меня форс-мажор, просто катастрофа. Я сейчас сдохну прямо тут, на рабочем месте.
Варвара села на кровати, не открывая глаз, и спросила безэмоциональным тоном, за которым опытный слушатель распознал бы приближающуюся бурю:
— Что у тебя на этот раз? Инопланетяне похитили твою совесть? Или кошка родила тройню и тебе нужно срочно быть рядом?
— Нет, Варюш, все гораздо хуже, — Аллочка драматически всхлипнула и перешла на громкий шепот, будто сообщала государственную тайну. — Я вчера на дне рождения у Костика была. Ну ты его знаешь, он лысый такой, с усиками. Ну и как-то так получилось, слово за слово, тост за тостом, а потом Костик говорит: «Девчонки, а давайте текилу с сангритой». Ну и меня как-то выключило где-то на третьем раунде, я вообще не помню, как домой попала, а сейчас у меня голова раскалывается, меня тошнит, перед глазами круги. Я даже до станка дойти не могу, меня шатает как пьяного матроса, честное слово. Я пыталась, Варь, правда пыталась! Я кофе выпила литр, меня вырвало прямо в раздевалке, представляешь?
— Сочувствую всей душой, — отрезала Варвара. — Иди к Марковичу и скажи, что тебе плохо. Пусть ищет замену. У меня выходной, первый за четыре дня, я имею право спать. И у меня тоже есть личная жизнь, какой бы хилой она ни была.
— Ой, да какая там личная жизнь, — фыркнула Аллочка, мгновенно забыв о своем предсмертном состоянии. — Ты ж у нас одинокая волчица, у тебя даже кота нет. Варюш, ну пожалуйста, приедь. Я тебя умоляю, я тебе две смены отдам, честное слово. А хочешь три? У меня реально крыша едет, я сейчас в обморок грохнусь. А если я грохнусь, приедет скорая, будут разбирательства, Маркович узнает, что я пьяная на смену вышла. Меня же уволят к чертовой матери! А мама этого не переживет, ты же знаешь, у нее сердце больное, она сляжет!
Варвара слушала этот поток сознания и чувствовала, как где-то в основании черепа, прямо над шеей, зарождается пульсирующее раздражение, которое медленно, но верно перерастало в глухую ярость. За те полтора года, что они работали вместе, она сбилась со счета, сколько раз выручала Аллочку. То у той «двоюродная бабушка умерла» — и Варвара вышла в ночь после своей же дневной, а на следующий день выяснилось, что бабушка не умирала, а просто позвонила из Саратова и попросила прислать денег на лекарства. То у Аллочки «прорвало трубу и залило соседей» — Варвара приехала, отработала, а потом случайно увидела в соцсетях фотографии Аллочки с коктейлем в руке в каком-то модном баре, сделанные аккурат в день «прорыва». То «племянник заболел, надо срочно сидеть с ним, сестра на грани нервного срыва» — и снова Варвара впрягалась, вкалывала по шестнадцать часов кряду, а племянник, как выяснялось позже, прекрасно проводил время в школьном лагере и ничем не болел. И каждый раз Аллочка клялась и божилась, что «отработает, вернет, отблагодарит», но ни разу ничего не вернула, а на прямые вопросы отвечала с таким искренним изумлением на кукольном личике, будто Варвара только что предложила ей переписать на нее квартиру.
И вот теперь очередное «спаси-помоги, я сдохну». Варвара медленно выдохнула сквозь зубы, откинула одеяло и встала с кровати, чувствуя, как ноют икры и поясница, как после хорошей драки. Она прошлепала на кухню, зачем-то открыла холодильник, уставилась на одинокий пакет кефира и закрыла дверцу. Аллочка между тем продолжала частить в трубку:
— Варь, ты еще тут? Не молчи, мне страшно, когда ты молчишь. Приедешь? Я тебе реально три смены отдам, можешь записать, я не обману. И шоколадку куплю, и вообще, хочешь духи французские? У меня непочатый флакон «Шанели». Варь, ну скажи «да», я тебя как родную прошу!
— Как родную, значит, — повторила Варвара. — Алла, а ты сейчас где находишься?
— В раздевалке, где ж еще, — Аллочка шмыгнула носом. — Сижу на лавочке, мне девочки водички принесли, держусь из последних сил. Жду тебя, как ангела-спасителя.
— Девочки принесли водички, как трогательно. И что, никто из девочек не может тебя подменить? Почему именно я нужна? Почему ты не позвонила Ленке Громовой, она живет в двух остановках от цеха и у нее как раз выходной?
В трубке повисла короткая пауза. Аллочка явно не ожидала, что ее жертва начнет задавать неудобные вопросы. Потом она затараторила с утроенной энергией:
— Ленка мне сразу отказала, сказала, что идет в кино с парнем, представляешь, какая змея? Я ей говорю: «Лен, меня уволят», а она: «Извини, у меня билеты куплены». Кино ей важнее, чем судьба коллеги! А про остальных я даже не говорю. Зойка вообще трубку не взяла, а Верка сказала, что у нее стирка и она не может отойти от стиральной машины. Стирка, ты подумай! В двадцать первом веке, когда есть машины-автоматы, она сидит и караулит стирку, как цербер!
Варвара вдруг поняла, что не верит ни одному слову. И самое противное было даже не вранье само по себе, а то, что Аллочка считала ее, Варвару, полной дурой, которая схавает любую ложь, лишь бы она была приправлена слезливыми интонациями и обещаниями французских духов. И ведь схавывала же, много раз схавывала, как последняя лохушка, безотказная рабочая лошадка Варенька, которая всегда придет на выручку, всегда подставит плечо, всегда впряжется в чужую смену, а потом будет глотать обезболивающие таблетки пачками и прикладывать к спине грелку со льдом.
— Алла, — сказала Варвара, и ее голос прозвучал на удивление спокойно, почти дружелюбно, так что Аллочка в трубке радостно оживилась, решив, что дело в шляпе. — Алла, слушай меня внимательно, повторять не буду. Значит так. Ты сейчас пойдешь к Костику, у которого день рождения, и передашь ему от меня личный привет. А заодно скажешь, что я желаю ему на каждую пьянку нажираться так, чтобы наутро лицо было в унитазе, как у его подружки. Тебе понятно?
— Варь, ты чего, ты чего несешь-то? — Аллочкин голос дрогнул, из жалобного он стал испуганным, почти оскорбленным. — При чем тут Костик? Я же тебя как подругу прошу, я же к тебе по-человечески…
— По-человечески? Ты ко мне по-человечески? — Варвара вдруг сорвалась на крик. — Ты, погань, когда в прошлом месяце меня заставила работать в мой законный отпуск, потому что у тебя «воспаление хитрости» приключилось, ты по-человечески поступала? Я тогда три недели без выходных пахала, пока ты фоткалась на пляже в Сочах. А у меня спина отказала так, что я неделю по стенам ходила, как краб! Это по-человечески, Алла?! А когда ты в декабре якобы ногу подвернула и я под Новый год одна весь цех тащила, пока вы с друзьями в караоке дрызгались, это тоже по-человечески?! Ты мне две смены обещала отдать за декабрь, где они, где твои смены?!
Аллочка задышала в трубку, как загнанная лошадь, и попыталась что-то вякнуть в свое оправдание. Но Варвара не дала ей вставить ни слова. Плотину прорвало, и теперь бурный поток копившихся полтора года обид, унижений и наглого вранья несся, сметая все на своем пути.
— Ты мр.азь, Алла, ты конченая мра.зь и манипуляторша! Ты привыкла, что весь мир тебе должен, что можно позвонить Вареньке в любое время дня и ночи, навешать ей лапши на уши, поскулить в трубку — и она прибежит, высунув язык, готовая впрячься в твою работу! А ты в это время будешь сидеть дома, лечить похмелье огуречным рассолом и листать Тик-Ток! Ты думаешь, я не знаю, что ты врешь постоянно? Думаешь, я правда верила в твоих умерших бабушек и прорванные трубы? Да я просто жалела тебя, дуру, по доброте душевной! А ты мою доброту принимала за слабость и с каждым разом наглела все больше и больше! Так вот слушай сюда, и заруби себе на своем пьяном носу: я больше ни одной твоей смены не отработаю! Хоть ты там сдохни у своего станка, хоть ты лопни, как перезрелый арбуз, мне на это плевать с высокой колокольни! Поняла меня?
— Варь, ты чего… ты совсем озверела? — голос Аллочки стал тонким, обиженным. — Я же к тебе с открытой душой, а ты меня оскорбляешь, матом кроешь… Я вообще не ожидала, что ты такая злая. О тебе люди хорошего мнения, а ты вон какая оказалась на самом деле. Злюка и эгоистка, которая в трудную минуту отвернулась от коллеги!
— Ах, я эгоистка? Я злюка? — Варвара расхохоталась без тени веселья. — Ты полтора года из меня веревки вила, а теперь я эгоистка? Знаешь что, иди-ка ты на х.й, Алла, и прямо сейчас. И не звони мне больше. Никогда. Считай, что у тебя больше нет сменщицы.
— Ты пожалеешь об этом! — взвизгнула Аллочка, мгновенно сменив тон с обиженного на угрожающий. — Ты у меня еще попляшешь, Варвара! Ты вообще рамсы попутала, орать на меня, да еще матом! Да я на тебя найду управу. Ты у меня отсюда вылетишь, будешь потом дворы мести!
— Угрожать мне вздумала, коза облезлая? — Варвара сжала телефон. — Давай, найди управу, я посмотрю, как ты это сделаешь. А пока пошла вон из моей жизни. Все, разговор окончен.
И она нажала резко отбой, даже не дослушав, что там еще визжала Аллочка на той стороне. Потом бросила телефон на кровать, как ядовитую змею, и долго стояла посреди комнаты, тяжело дыша и пытаясь унять колотившую ее дрожь от адреналина, который бурлил в крови после этого разговора. В голове звенело, перед глазами плавали какие-то искры. Но при этом странное дело, ей было хорошо. Впервые за долгое, очень долгое время она чувствовала себя не рабочей скотинкой, на которой все ездят, а живым человеком, который наконец-то показал зубы и дал отпор халявщице.
Она прошла в ванную, умылась холодной водой, долго смотрела на свое отражение в зеркале — на осунувшееся лицо, темные круги под глазами, сбившиеся в колтун волосы. «Ничего, — сказала она сама себе, растирая щеки ладонями, — прорвемся.». Потом сварила себе крепкого кофе в турке, неспешно выпила его с остатками черствого печенья, нашла в аптечке мазь от боли в спине, долго втирала ее в ноющую поясницу.
Ближе к полудню, позвонил сотовый. На этот раз номер был незнакомый, но по первым же фразам Варвара поняла, что попала в серьезные неприятности.
Звонила женщина с кадров, представилась Инной Борисовной. Попросила Варвару срочно приехать на завод для беседы с начальником смены и представителем отдела персонала. На вопрос «а в чем, собственно, дело, у меня выходной по графику» Инна Борисовна сухо ответила, что поступила служебная записка от оператора Аллы Ступиной, в которой изложены обстоятельства, требующие немедленного разбирательства. Какие обстоятельства, не сказала.
На завод Варвара приехала к двум часам. Злая, невыспавшаяся, но собранная и готовая к бою. В кабинете Степана Марковича сидели трое: сам начальник смены с красным, недовольным лицом, та самая Инна Борисовна — сухая дама с пучком седеющих волос и острым носом, напоминающая грызуна-мутанта, и Аллочка собственной персоной. Выглядела она, надо признать, впечатляюще. Белое, зареванное лицо, дрожащие губы, красные глаза, которые она то и дело промакивала бумажным платочком. Никакого перегара, никаких следов бурной вечеринки. Аллочка явно успела принять душ, переодеться и наложить на физиономию умелый макияж «жертва обстоятельств, доведенная до отчаяния жестокой коллегой». Рядом с ней на стуле стояла раскрытая косметичка, из которой торчал флакончик с каплями. Не то валерьянка, не то корвалол, наверняка предусмотрительно прихваченный для пущего драматизма.
— Варвара Сергеевна, проходите, присаживайтесь, — Инна Борисовна указала на стул напротив, стоящий как-то отдельно, словно скамья подсудимых. — У нас к вам серьезный разговор. Алла Дмитриевна написала заявление, в котором утверждает, что сегодня утром, в ответ на просьбу о замене на рабочем месте, вы грубо, в нецензурной форме оскорбили ее, угрожали, а также отказались выполнять свои служебные обязанности, чем поставили под угрозу производственный процесс.
— Так, стоп, — Варвара даже не села, а встала, скрестив руки на груди. — Давайте-ка по порядку. Во-первых, Алла не просила о замене на рабочем месте. Она звонила мне домой в мой законный выходной и требовала, чтобы я приехала и отработала за нее смену, потому что она находится в состоянии тяжелого похмелья после вчерашней пьянки. Это ключевой момент, и я бы попросила занести его в протокол, если вы, конечно, его ведете.
Инна Борисовна переглянулась со Степаном Марковичем, и на их лицах мелькнуло что-то вроде сомнения. Но Аллочка тут же взвилась со своего стула и затараторила, прижимая платок к губам:
— Врет она все, врет! Какое похмелье, о чем вы? Я вообще не пью, у меня язва желудка, мне врач категорически запретил алкоголь! Я просто плохо себя чувствовала — давление упало, голова закружилась, — я попросила Варвару по-человечески, по-дружески выручить меня, а она на меня наорала матом, называла меня такими словами, что я повторить не могу, мне стыдно! Я думала, у меня сердце остановится прямо в раздевалке! Девочки свидетели, они слышали, как я рыдала!
— Какие именно девочки? — вкрадчиво спросила Варвара. — Ленка Громова, которой ты звонила передо мной и которая послала тебя? Или Зойка, которая, по твоим же словам, не взяла трубку? А может, Верка, которая караулила стиральную машину? Ты определись сначала со свидетелями, а потом уже лепи обвинения.
Аллочка захлопала глазами, потом ее лицо исказилось гримасой праведного гнева, и она выкрикнула, уже не сдерживаясь:
— Это она со злости врет, вы что, не видите? Она вообще меня ненавидит, она мне всегда завидовала. Потому и смены за меня брала, чтобы выслужиться, чтобы героиню из себя строить! Она специально меня подставила, она давно хотела меня выжить из цеха!
— Я? Тебя выжить? — Варвара повернулась к Степану Марковичу. — Степан Маркович, вы же знаете ситуацию. Вы же подписываете табели. Вы в курсе, сколько раз Алла не выходила в свою смену и кто ее заменял. Вы в курсе, что я работал за нее в декабре, в январе, в марте, в мае. У меня уже спина отваливается, а эта особа сидит на больничных и на отгулах по любому поводу. Я полтора года это терпела и ни разу не пожаловалась, ни одной бумажки не написала. А сегодня, когда я просто отказалась, она устраивает цирк с доносом. Ну так давайте разбираться! Я требую провести служебное расследование. Давайте поднимем записи с камер в цехе, посмотрим, в каком состоянии Алла пришла сегодня на смену. Давайте опросим Костика из отдела продаж, у которого вчера был день рождения. Я фамилию не знаю, но лысого с усиками вы все тут знаете. Спросим его, была ли Алла на его дне рождения, пила ли текилу с сангритой и в каком виде она уехала домой. Я готова отвечать за каждый мат, который выдала этой...
— Хватит! — рявкнул Степан Маркович, багровея все сильнее. — Развели тут базар-вокзал, понимаешь. Никакого расследования я проводить не буду, нечего мне тут милицию из себя корчить. И записи с камер никто поднимать не будет. Вопрос надо решать на месте и по-тихому, без лишнего шума. Алла дочь хорошей знакомой моей супруги. Я ее знаю много лет, она не могла прийти на смену в пьяном виде. Не наговаривай на человека. А вот то, что ты, Варвара, устроила ей истерику и оскорбляла нецензурной бранью, — это факт. Коллега обратилась к тебе за помощью, а ты ее послала матом. О какой трудовой этике тут может идти речь?
— То есть вы серьезно? — Варвара ошарашенно уставилась на начальника. — Я за эту... за Аллу, то есть, отработала десятки смен, угробила здоровье, ни одной благодарности не получила, а стоило один раз отказать, и я же оказываюсь крайняя? И вы мне будете про трудовую этику рассказывать? А то, что Алла полтора года систематически нарушает трудовой распорядок и пользуется моей безотказностью, это этично? А то, что она приперлась на смену с перепоя, это этично?
— Доказательств у вас нет, — отрезала Инна Борисовна. — А признание в нецензурной брани и оскорблении коллеги есть. Принято решение: за нарушение корпоративной этики и создание конфликтной ситуации в коллективе лишить вас квартальной премии. Алле Дмитриевне объявить выговор за... — она замялась, подыскивая формулировку, — за некорректное обращение к коллеге в нерабочее время. Ну и, разумеется, вам придется извиниться друг перед другом.
— Я перед ней извиняться не буду, — отрезала Варвара. — Хоть режьте меня, хоть увольняйте, извиняться я не стану. Можете сразу увольнять.
Аллочка, которая все это время сидела с видом оскорбленной добродетели, вдруг подала голос. Голос этот был полон такого фальшивого, приторного благородства, что Варвару передернуло:
— А я, так уж и быть, готова ее простить. Бог с ней, с Варварой. Я не злопамятная. Она просто устала, переработалась, у нее нервный срыв, с кем не бывает. Я не хочу ей зла, пусть только извинится, и я заберу заявление.
— Как великодушно, — процедила Варвара. — И за чей счет ты будешь великодушной? За мой, как обычно? Ну уж нет. Спасибо за предложение, но я отказываюсь. Оставь свое великодушие для следующей жертвы.
После этого разговора Варвара вышла из кабинета, чувствуя, как горят щеки, а внутри все звенит от злости. Она вышла на улицу через черный ход, чтобы никого не встречать, и вдруг истерично засмеялась. Ее лишили премии. Приличной суммы, почти пятнадцати тысяч, которые она планировала отложить на новый холодильник. И лишили за то, что она один-единственный раз позволила себе не быть тряпкой, не быть палочкой-выручалочкой, не быть безотказной дурочкой, которая за спасибо впрягается в чужую работу. Справедливость, получается, устроена очень просто: пока ты удобный, тебя терпят, но как только ты показал зубы, ты сразу становишься неудобным, и тебя наказывают. Наказывают именно за то, что ты перестал быть удобным, а вовсе не за мат или какие-то мифические нарушения этики.
Она закурила первую сигарету за полгода, которую стрельнула у проходившего мимо грузчика. И, затягиваясь горьковатым дымом, думала о том, что завтра же утром возьмет больничный. А потом, может быть, и отпуск, благо, переработок скопилось немерено. И отправится на другой конец города, где, по слухам, на новом консервном заводе набирали людей на гораздо более приличные условия. Говорили, что и график там человеческий, и начальство адекватное, и зарплата выше на треть, и даже доплачивают за выслугу лет, чего на «Старом бочонке» отродясь не водилось. И никаких Аллочек, потому что на консервный завод блатных бездарей не брали, там требовалось реально работать.
А вечером того же дня, когда Варвара думала, варить ли ей пельмени или сразу лечь спать, телефон пиликнул входящим сообщением. Аллочка, видимо, окончательно уверовавшая в свою безнаказанность, прислала эсэмэску: «Ну что, Варь, договорились? Я заявление забираю, завтра ты выходишь в мою смену, и мы в расчете. Я ж не злопамятная, прощу тебя. Маркович согласен, он сказал, что все уладит, если ты отработаешь субботу и воскресенье».
Варвара прочитала сообщение и почувствовала, как губы сами собой растягиваются в мрачной, нехорошей усмешке. Медленно она набрала ответ, без единого матерного слова: «Аллочка, можешь засунуть свое прощение туда же, куда ты засовывала мои отгулы все эти полтора года. Я завтра утром пишу заявление на увольнение по собственному. И знаешь, что самое смешное? Я ведь тебя не ненавижу. Ты слишком жалкая, чтобы тебя ненавидеть. Ты пустое место, которое без таких, как я, просто вылетит в первый же месяц. Так что спасибо тебе, Аллочка, за науку. Ты мне сегодня подарила отличный повод наконец-то изменить жизнь».
Она нажала «отправить» и легла поверх одеяла, чувствуя непривычную, почти забытую легкость. Как будто с плеч свалился многотонный мешок, который она таскала на себе так долго, что уже считала его частью собственного тела.
Где-то Аллочка наверняка уже набирала номер Степана Марковича, захлебываясь возмущением, но Варваре было плевать. Она знала, что через месяц, когда Аллочка начнет так же ныть своей новой сменщице, а Маркович искать очередную безотказную дурочку, она сама будет стоять на проходной другого предприятия, с другими людьми и с совсем другой жизнью, в которой никто не посмеет звонить ей в выходной с пьяными слезами и требовать подвигов.