В тот вечер, когда всё рухнуло окончательно, Света кормила Ляльку персиковым пюре, а Егор сидел в своей комнате и, судя по доносившимся оттуда взрывам, рубился в очередную стрелялку на стареньком компьютере. Телевизор на кухне бормотал что-то про осадки и гололедицу. За окном и правда моросил холодный ноябрьский дождь, стучал по отливу, и от этого стука хотелось завернуться в плед и никуда не выходить. Дверь в прихожей грохнула так, что Лялька вздрогнула и выронила ложку, которую сосредоточенно грызла розовыми дёснами. Света почувствовала знакомый, пропахший стройкой и мокрым бетоном сквозняк, который всегда врывался в квартиру вместе с Денисом.
Денис вошел на кухню, бросил ключи на стол. Принялся стаскивать с себя грязную спецовку, матерясь на прораба, на каких-то чудаков на букву м, перепутавших опалубку, на весь этот бесконечный ноябрь и на жизнь в целом. Света молча подняла ложку, вытерла Ляльке лицо влажной салфеткой и сказала, чтобы он шел мыться, потому что ужин стынет, а ей еще уроки у старшего проверять.
– Какие уроки, мать? – Денис плюхнулся на табурет и, не снимая грязной футболки, потянулся к Ляльке. – Иди к папке, конфетка моя, иди, зацелую!
Девочка засмеялась, замахала перепачканными ручонками. Но Светлана мягко перехватила её и усадила обратно в стульчик для кормления, пристегнув ремешок.
– Свет, ты чего? – набычился Денис. – Я ребенка родного не имею права обнять?
– Ты грязный весь, Денис, – ответила она ровно. – У нее диатез на локтях вылез, а ты в цементе и Бог знает в чем еще. Помойся сначала.
Он посмотрел на жену нехорошим взглядом, который Света за пять лет брака научилась распознавать безошибочно. Взглядом, предвещавшим скандал на пустом месте. Но всё же встал и, громко топая, пошел в ванную, бросив через плечо, чтобы она пока разогрела ему борщ, и чтобы в борще было мясо, а не одна жижа, как в прошлый раз. В комнату Егора он даже не заглянул, и Света, провожая мужа взглядом, снова почувствовала, как внутри натягивается невидимая струна. Та самая, что натягивалась всё последнее время всё сильнее и сильнее, угрожая вот-вот лопнуть.
Егору было четырнадцать. Пацан вытянулся за лето, стал выше мамы почти на полголовы, но остался таким же худым и угловатым, с трогательными цыпками на тонких запястьях и спадающей на глаза темной челкой, которую он откидывал резким движением головы. Своего родного отца он почти не помнил, тот ушел из семьи, когда Егору и трех лет не было.
Денис появился в их жизни, когда мальчику шел уже девятый год. Первые два года всё было терпимо. Ну, не лез отчим к пацану, ну и ладно, считала Светлана. Не бьет, не обижает, просто не замечает, и на том спасибо. Не всем же быть идеальными отчимами из рекламы.
Но когда родилась Лялька и Денис, что называется, почувствовал себя настоящим отцом, отношение к Егору стало меняться от безразличного до откровенно враждебного. Сначала просто замечания – слишком громко дышит, слишком много ест, слишком долго сидит за компьютером, – потом окрики, потом и вовсе какая-то мутная ненависть, которую Денис и не пытался скрывать.
Первый раз он ударил Егора в августе, когда пацан чуть не опрокинул коляску с Лялькой. Засмотрелся в телефон и зацепил колесо ногой, коляска накренилась, но не упала. Малая даже не проснулась, только завозилась и зачмокала губами. Денис тогда сорвался с места, схватил Егора за шкирку и отвесил такую затрещину, что у пацана из глаз искры посыпались. Света бросилась между ними, орала, отталкивала мужа.
Денис потом ползал перед ней на коленях, клялся, что сорвался просто, что не хотел, что работа нервная, что больше никогда. Она поверила. Второй раз случился спустя два месяца. Денису показалось, что Егор грубо ответил ему, а тот всего лишь сказал «я не слышал, повтори». Влетело пацану по ребрам, крепко, с оттяжкой. И когда Света кинулась на мужа с кулаками, он отшвырнул и её. На следующий день снова были извинения, снова «бес попутал», и Светлана, глядя на спящую в кроватке дочку, на эти крошечные пальчики, сжимавшие край одеяльца, снова проглотила обиду и снова поверила.
Но третий раз, в тот ноябрьский вечер, стал последним. Денис вышел из душа распаренный, в растянутых трениках и свежей майке, сел за стол и принялся хлебать борщ, громко втягивая в себя жидкость с ложки и причмокивая. Света уже убрала Ляльку в кроватку, почитала ей коротенькую сказку про непослушного лягушонка и теперь стояла в дверях кухни, ожидая, когда муж поест, чтобы поговорить с ним о школе Егора, о том, что нужны деньги на новые ботинки, и еще о том, что нужно бы съездить в налоговую. Денис жевал хлеб, уткнувшись в телефон, и вдруг, не поднимая головы, крикнул на всю квартиру:
– Егор! Иди сюда, разговор есть!
Егор появился в дверях кухни через минуту, может, две. Он всегда всё делал медленно, как будто размышляя над каждым движением, и это бесило Дениса больше всего. Пацан прислонился плечом к косяку и молча ждал, не глядя на отчима.
– Я вчера говорил тебе убрать свои железки из прихожей? – начал Денис, отодвигая пустую тарелку и вытирая рот ладонью. – Говорил, я спрашиваю? Я сейчас чуть не навернулся через твой дурацкий самокат, чуть башку об вешалку не разбил! Ты для чего его на проходе бросил, а?
Егор пожал плечами, всё так же глядя в пол, и тихо ответил, что забыл убрать, что колесо было мокрое, он занес его и хотел потом протереть.
– Ты забыл? – заорал Денис, вставая из-за стола. – Ты постоянно всё забываешь, потому что тебе на всех плевать. Ты только и делаешь, что сидишь в своем ящике и тупишь в экран! Ноль помощи, ноль благодарности, только жрешь и гадишь. А я, значит, должен горбатиться на стройке и содержать тебя, здорового лба! Да тебе уже четырнадцать, ты деньги должен зарабатывать, а не сидеть на моей шее!..
Он нес какую-то дикую, несправедливую чушь, и Света, чувствуя, как кровь приливает к вискам, сделала шаг вперед и попыталась вмешаться:
– Дэн, прекрати, это всего лишь самокат, ничего же не случилось! Егор, иди к себе, я сама уберу, правда, иди...
– Стоять! – рявкнул Денис. – Стоять, я сказал! Пусть он уберет свой хлам и извинится передо мной по-человечески! Или ты считаешь, что я здесь никто и звать меня никак?!
Света рванулась было к мужу, чтобы заслонить собой сына. Но Денис, опьяневший от собственного гнева, от ощущения своей правоты и власти, уже не слышал ничего. Он шагнул к Егору, схватил его за плечи и с размаху впечатал пацана спиной в косяк. Голова Егора мотнулась и глухо стукнулась о дерево. Мальчишка сжался, инстинктивно прикрывая лицо руками, и этот жест, этот страх, исказивший его бледное лицо, что-то окончательно сломал в Свете. Она кинулась на Дениса сзади, вцепилась ему в волосы, завизжала так, что Лялька в комнате проснулась и заплакала. Света попыталась оттащить его от сына, но он был сильнее и тяжелее, и ему ничего не стоило стряхнуть её с себя, как тряпичную куклу, одновременно занося руку для нового удара. В этот раз он ударил Егора кулаком в плечо, целясь, как ей показалось, в лицо, но пацан успел чуть сместиться, и удар пришелся в плечо. Егор охнул, упал на колени, и тогда Денис, тяжело дыша и матерясь, отступил назад.
Всё длилось от силы полторы минуты, но Свете эти минуты показались часом. Она поднялась с пола, не чувствуя боли в ушибленном бедре, схватила Дениса за руку и, глядя ему прямо в налитые кровью глаза чужого, страшного человека, сказала:
– Ещё раз тронешь моего сына, Денис, я тебя самого инвалидом сделаю. Понял меня? Ты меня понял, я спрашиваю?
Он дернул плечом, высвобождая руку, и процедил сквозь зубы, чтобы она не смела ему угрожать в его собственном доме. Что он здесь хозяин, а она вообще никто, приживалка с выродком. Последнее слово, брошенное как плевок, зависло в воздухе. Света вдруг поняла, что ни о каком прощении, ни о каком «образумится» речи больше не идет. Всё, что накапливалось месяцами, всё, что она оправдывала усталостью, нервами, тяжелой работой, – всё это разом обрушилось.
Она не стала устраивать истерику. Молча прошла в спальню, вытащила из шкафа два больших баула и начала скидывать в них вещи – свои, Лялькины, Егоровы, – не разбирая, комкая, запихивая как попало, лишь бы уместилось. Денис ходил за ней по пятам и сначала орал, что никуда она не пойдет, что это его квартира и его дочь, а потом переменил тактику и принялся уговаривать, хватал за плечи, пытался развернуть к себе. Он говорил, что погорячился, что мальчишка сам виноват, что он его не сильно ударил, что давай не будем рушить семью из-за такой ерунды. Светлана молча вырывалась, продолжая собирать вещи. В дверях спальни появился Егор. Лицо у него было белое, как мел, а плечо он держал неестественно опущенным, явно оберегая ушибленное место. Пацан молча взял один из баулов, с натугой поднял его здоровой рукой и потащил в коридор. Денис при виде пацана снова взвился, начал кричать, что это всё он, убл.юдок, воду мутит, мать настраивает. Но Света, прижимая к себе плачущую Ляльку, замотанную в одеяло, заслонила сына собой и сказала Денису коротко:
– Отойди от нас, Дэн. Я ухожу. И заявление на развод завтра же подам. А если ты сейчас попробуешь нас остановить, я вызову полицию и напишу заявление о побоях. На твой выбор, понял?
Последнюю фразу она произнесла, уже стоя в прихожей, нашаривая ногой сапог и стараясь не выпустить из рук хнычущую дочку. Денис стоял в проеме кухни, тяжело дышал, сжимая и разжимая огромные кулаки. В его глазах Света увидела такое, что ей стало жутко.
Егор уже открыл входную дверь и держал её, ожидая мать, и в этом его молчаливом, сосредоточенном ожидании было столько взрослой решимости, что Света, взглянув на него, окончательно поняла: она всё делает правильно. Они вышли на лестничную клетку, и дверь за ними захлопнулась.
Родительская квартира встретила их запахом пыли и старых книг. Трехкомнатная «сталинка» на пятом этаже без лифта пустовала уже третий год, с тех пор как мама переехала к сестре в Новосибирск. Света наведывалась сюда раз в пару месяцев проверить краны да снять показания счетчиков. Мебель стояла старая, еще советская. В большой комнате громоздился темный полированный шифоньер, в спальне широкая металлическая кровать с панцирной сеткой и никелированными шарами на спинке, на кухне газовая колонка, которая зажигалась с громким хлопком и пугала Ляльку. Но зато здесь было безопасно.
Первые дни прошли как в тумане. Света раскладывала вещи, мыла полы, отскабливала застарелый жир с кухонной плиты, разбиралась с детскими пособиями и записывала Егора в новую школу, потому что старая находилась в двух шагах от дома Дениса. А ей хотелось разорвать все концы, выжечь мосты дотла, чтобы даже случайно не пересекаться с бывшим мужем в районе. Егор ходил хмурый, почти не выходил из своей комнаты, которую оборудовал в бывшем кабинете деда, среди книжных стеллажей. Светлана, ловя на себе отстраненный взгляд сына, мучительно переживала, что пацан замкнулся в своей обиде и считает ее виноватой за то, что долго терпела, за то, что не ушла после первого же удара, за то, что вообще впустила этого чужого человека в их жизнь.
Вечерами, уложив дочку, Света заходила к Егору и садилась на краешек его дивана, пытаясь разговорить. Он лежал, отвернувшись к стене, и отвечал односложно, нехотя. Но она всё равно говорила о том, что любит его больше жизни, что никогда и никому не даст его в обиду.
– Мам, – сказал он однажды, не поворачивая головы, – ты к нему не вернешься? Ты мне только честно скажи. Если ты его простишь и вернешься, я тогда… я тогда не знаю, что сделаю. Я с ним в одной квартире жить не буду. Мне проще уйти куда глаза глядят.
Света вздрогнула от этих слов, произнесенных ровным, почти безразличным тоном и ей стало страшно. Она придвинулась ближе, обхватила сына за плечи и, чувствуя, как он напрягся, но не отстранился, прошептала ему в затылок:
– Егорушка, никогда. Слышишь меня? Ни-ког-да. Он поднял на тебя руку три раза, и следующего раза не будет. Я уже подала заявление в загс, развод дадут через месяц, если он не станет тянуть и спорить. Я всё решила. Ты для меня важнее всех мужиков на свете, вместе взятых, понял?
Он долго молчал, а потом плечи его дрогнули, и из груди вырвался не то всхлип, не то стон. Света прижалась щекой к его лопаткам, обтянутым старой футболкой, и почувствовала, как его тело сотрясает мелкая дрожь.
Лялька еще ничего не понимала. Двухлетняя девочка скучала по папе открыто и горячо, как умеют скучать только маленькие дети. Каждый вечер, когда за окнами сгущались сумерки и Света зажигала в кухне старую лампу под абажуром с бахромой, девчонка начинала хныкать и тянуть свое бесконечное «папа? папа!», оглядываясь на дверь. Она засыпала с трудом, капризничала, требовала, чтобы мама позвала папу, и Светлана, укачивая её на руках и напевая одну и ту же колыбельную про серого волчка, который укусит за бочок, думала о том, что Денис действительно любит дочку и дочка любит его. И в этом было самое большое противоречие всей ситуации. Можно было сколько угодно ненавидеть его за то, что он сделал с Егором, но отнять у дочки отца, вычеркнуть его из её жизни, запретить видеться – значило наказать и ребенка. Но и доверить ему дочь после всего, что случилось, Света не могла. Где гарантия, что однажды, оставшись с дочкой наедине, он не сорвется и на неё, не ударит, не напугает. Кто его знает, что у него в башке, если он способен избить подростка за незакрытую крышку унитаза или брошенный самокат?
Звонки от Дениса посыпались на третий день. Сначала он звонил раз по десять на дню, требуя, угрожая, умоляя. Света брала трубку только для того, чтобы сказать коротко: «я подаю на развод, обсудим порядок общения с дочерью через суд», и клала трубку, не дожидаясь ответа. Потом он засыпал её сообщениями в мессенджерах – от «ты же знаешь, как я вас всех люблю, Светик, ну давай просто поговорим как люди» до «ты пожалеешь, я у тебя дочку отниму, я вас без штанов оставлю, поняла, тварь ты неблагодарная». Она читала, не отвечая, и с каждым таким сообщением в ней крепла уверенность в правильности своего решения. Когда же он написал: «ладно, черт с тобой, приезжай, забирай свои шмотки и поговорим спокойно, обещаю, что пальцем не трону», Светлана ответила только одно слово: «Нет».
Через неделю он явился сам. Света как раз выходила из подъезда с коляской, собираясь везти дочку в поликлинику на плановый осмотр. Денис стоял у дверей, в грязной рабочей куртке, небритый и вид у него был такой, словно он не спал несколько суток. В руках он держал плюшевого зайца с длинными вислыми ушами. Увидев мать с дочкой, он сделал шаг вперед и попытался заглянуть в коляску.
– Доченька! – позвал он ласковым голосом. – Папа пришел, папа тебе зайчика принес! Папа соскучился, маленькая моя!..
Лялька, услышав знакомый голос, тут же завозилась, заулыбалась и потянула к нему ручонки, залепетав своё радостное «папа-папа-папа!». Но Светлана резко развернула коляску и заслонила её собой. Денис перевел взгляд на неё, и улыбка сползла с его лица, уступив место тяжелому оскалу.
– Ты че творишь? – спросил он глухо, и в его голосе прорезались опасные ноты. – Ты чего ребенка от отца закрываешь? Она же ко мне тянется, ты видишь? Ты думаешь, я тебе это просто так спущу?
– Ты ко мне больше не приближайся, – ответила Светлана, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя внутри всё дрожало от страха и омерзения. – И к дочери тоже. Я тебе русским языком сказала: через суд. Подавай иск, добивайся порядка общения. А пока решения суда нет, ты с ней видеться не будешь. Я тебе не доверяю, Денис. И после того, что ты сделал с Егором, не поверю уже никогда. Уйди с дороги.
– Ты про этого щенка? – Денис скривился, сжимая зайца. – Так это он тебя настраивает, да? Это его рук дело? Ты из-за этого сопляка семью рушишь, дочку отца лишаешь?..
– Это ты рушишь! – почти выкрикнула Светлана. – Ты трижды ударил ребенка, ты ему плечо разбил и чуть голову о косяк не раскроил, а теперь меня же и обвиняешь?! Вали отсюда, Денис, по-хорошему прошу. Иначе я прямо сейчас вызову полицию и напишу на тебя заявление, и про прошлые побои тоже напишу. Я всё зафиксирую, понял меня? Вали!
Он стоял и смотрел на неё, тяжело дыша, и в этот момент из подъезда, хлопнув тяжелой дверью, вышел Егор с рюкзаком на одном плече. Он собирался в библиотеку за какими-то справочниками для доклада по истории. Увидев Дениса, пацан замер и лицо его в один миг побелело так, что проступили все веснушки на носу. Света увидела, как сын сжал лямку рюкзака.
Денис тоже заметил Егора и кивнул в его сторону:
– Ага, вон он, герой! Ну иди сюда, разговор есть, раз мамка из-за тебя ушла!
– Не смей к нему подходить! – Света выставила руку, преграждая путь, но Егор вдруг шагнул с крыльца вниз, навстречу Денису. Он остановился в трех шагах и сказал негромко:
– Ещё раз тронешь мою мать или сестру, я тебя убью. Слышишь меня, мужик? Просто убью и сяду. Мне четырнадцать, мне много не дадут.
Света ахнула и замерла, не в силах поверить, что её тихий Егор, который плакал над книжками про собак и боялся стоматолога, способен произнести такие слова. И самое страшное, что в его голосе не было ни бравады, ни наигранной крутости, только вымороженная решимость. Денис тоже это почуял и на мгновение растерялся, даже отступил на шаг. Он явно ожидал увидеть прежнего запуганного мальчишку, которого можно было вдавить в стену одним взглядом, а столкнулся с подростком, внутри которого что-то переродилось в опасную, неподвластную страху силу.
– Да ну вас… – пробормотал Денис, отводя взгляд. – Психи ненормальные. Ты, Светка, еще приползешь ко мне, помяни мое слово. Приползешь на коленях, когда денег не будет и жрать нечего станет. И дочку я всё равно себе заберу, она моя!
Он швырнул плюшевого зайца на асфальт, под ноги Егору, и, не оборачиваясь, зашагал прочь, сутулясь и пиная попавшиеся под ноги ледяные комья. Лялька, смотрела ему вслед рвалась из коляски и её отчаянное «папа-а-а!» резало Светлане уши похлеще любого мата. Егор поднял зайца, отряхнул его от грязи и молча положил в коляску рядом с сестрой. Лялька тут же вцепилась в игрушку и притихла, икая и прижимая зайца к груди.
Дома, уже вечером, когда дочка уснула, Света зашла к Егору. Он сидел на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрел в темноту за окном. Женщина села рядом, помолчала. А потом спросила, глядя не на него, а туда же, в прямоугольник ночи, за которым горели редкие окна и гудел ветер:
– Ты это серьезно сказал? Про то, что убьешь?
– Серьезно, – ответил он, не меняя позы. – Мам, я не знаю, сможешь ли ты это понять, но я когда его увидел, я вообще перестал бояться. Он ведь нас всё равно не оставит. Это такой человек, понимаешь? Он будет нас преследовать, он тебя изведет звонками и угрозами, он будет давить на жалость, будет пытаться отсудить ляльку, и ты в какой-то момент можешь дрогнуть. А я не дрогну. Я, может, и сам не знал, что во мне такое есть, но теперь знаю.
– Егор, это неправильно, – Света взяла сына за ледяную руку и принялась растирать его пальцы, пытаясь согреть. – Неправильно четырнадцатилетнему пацану жить с мыслью об убийстве. Это он тебя до такого довел, этот гад, и я никогда ему этого не прощу. Но ты должен мне пообещать, что никогда не возьмешь грех на душу. Слышишь? Никогда. Я сама с ним разберусь, через суд. Мы от него отгородимся так, что он нас даже не найдет. Я уже думаю уговорить бабушку продать эту квартиру и уехать куда-нибудь в другой город, к тете Лене, например. Ты подумай над этим. А свои силы побереги для нормальной жизни, ладно?
Он кивнул и легонько сжал её руку в ответ. По его щеке скатилась слеза, и он быстро смахнул её свободной рукой, стесняясь этой минутной слабости.
Дни потянулись серой, однообразной чередой. Денис продолжал бомбить телефон сообщениями, но тон их менялся: от угроз он перешел к мольбам, а потом и вовсе к каким-то странным, путаным исповедям, в которых каялся, клялся, что пойдет к психологу, к батюшке, к кому угодно, лишь бы она вернулась. На суде по разводу, который назначили через месяц после подачи заявления, он явился в костюме и при галстуке, что смотрелось на нём дико и непривычно, и попросил у судьи время на примирение, обещая исправиться и умоляя не разбивать семью. Светлана, глядя на его спектакль, чувствовала только брезгливость. Судья, пожилая женщина, задала им несколько вопросов и, выслушав короткое, но твердое «я настаиваю на разводе, примирение невозможно» со стороны Светланы, назначила следующее заседание и рекомендовала решить вопрос о порядке общения с ребенком мирным путем.
Мирным путем не получилось. Денис, выйдя из здания суда, догнал её на крыльце и, уже не играя роль раскаявшегося мужа, процедил ей в лицо:
– Ну смотри, су.ка. Ты у меня дочку до совершеннолетия не увидишь. Я тебе такую жизнь устрою, что ты пожалеешь, что на свет родилась. Я связи найду, я органы опеки на тебя натравлю, я докажу, что ты невменяемая. Ты у меня еще попляшешь.
Светлана не ответила, только посмотрела на него, словно видела впервые. Не мужа, не отца своей дочери, а чужого, злобного мужчину, одержимого желанием отомстить и восстановить свою утраченную власть любой ценой.
Следующая неделя принесла передышку. Денис пропал, перестал звонить и писать, и Светлана даже начала надеяться, что он устал, остыл или нашел себе новый объект для самоутверждения. Но в пятницу утром, когда она, оставив ляльку с Егором, поехала в торговый центр за зимними сапогами, ей на мобильный пришло сообщение с неизвестного номера. В сообщении была фотография Егора, выходящего из школы, снятая явно исподтишка, и короткая подпись: «Смотри, как бы твой щенок до весны дожил. Дети имеют свойство падать с крыш и попадать под машины».
В первую секунду у Светланы потемнело в глазах. Она прислонилась к витрине с обувью и несколько минут не могла отдышаться. Потом, собрав волю в кулак, она перезвонила на незнакомый номер. Механический голос сообщил, что абонент недоступен. Она тут же набрала Егора. Тот взял трубку после второго гудка, сказал весело, что Лялька разрисовала фломастерами диван, но он уже всё оттер.
– Егор, – сказала Светлана, стараясь, чтобы голос не дрожал, – запри дверь на все замки и никому не открывай. Вообще никому. Я скоро приеду. И не выходи из дома, пока я не вернусь, хорошо?
– Мам, что-то случилось? – спросил он, улавливая в её интонации панику.
– Ничего. Просто сделай, как я сказала, – бросила она и, не дожидаясь ответа, отключилась.
Она поехала не домой, а в полицию. Просидела в очереди почти час, потом полчаса заполняла бланк заявления, путаясь в словах и датах, потом еще сорок минут давала показания капитану с рыбьими глазами, который без особого интереса выслушал её, покивал, но сказал, что для возбуждения уголовного дела по угрозе убийством нужны веские основания. А анонимное сообщение с левого номера не основание, это, извините, девушка, филькина грамота. Света вышла из отделения злая, измотанная, но с четким планом в голове.
Дома она первым делом взяла ноутбук и до полуночи просидела в интернете, изучая варианты. Переехать в Новосибирск сестра предлагала давно. Там и работа найдется, и школа хорошая рядом. Самое главное – три тысячи километров и граница часовых поясов между ними и Денисом. Три тысячи километров – это не соседний район, это даже не соседняя область, и при всем его желании мотаться туда-сюда каждую неделю у него не получится, ни физически, ни финансово. Света до двух ночи составляла смету, прикидывала расходы на переезд, искала на сайтах объявлений стоимость грузоперевозок, просчитывала, сколько дадут за родительскую трешку.
За кофе и подсчетами её и застал Егор. Он вышел на кухню в одних трусах, щурясь от яркого света, и спросил, почему она не спит.
– Садись, сынок, – Светлана пододвинула ему табуретку. – Разговор есть. Я хочу уехать из этого города. К тете Лене, в Новосибирск. Там школа приличная, и, главное, этот урод нас там не достанет. Но я хочу знать твое мнение. Это серьезный шаг, ты уже взрослый, и я без твоего согласия решать не стану.
Егор потер глаза и сказал, глядя на мать ясным взглядом:
– Мам, а чего тут думать? Он же не успокоится. У него башня совсем поехала, ты разве не видишь? Он же нас просто так не отпустит. Если мы останемся здесь, он рано или поздно сделает какую-нибудь гадость. Мам, давай уедем. Мне тут ничего не держит. Друзья? Переживу, буду общаться онлайн. Школа? Везде школы одинаковые. А там хоть спокойно будет, и ты перестанешь вздрагивать от каждого шороха.
Она смотрела на него и думала, какой же он у неё взрослый, как рано ему пришлось повзрослеть из-за всего этого кошмара, и от этой мысли хотелось плакать, но она сдержалась. Вместо слез она деловито кивнула и сказала, что завтра же позвонит бабушке.
Квартиру продали быстро, дом был в хорошем районе. Покупатели нашлись за неделю. Егор помогал паковать вещи: угрюмый, сосредоточенный, он перебирал свои книжки, комиксы, старые диски с играми и безжалостно отбрасывал в коробку «на выброс» всё, что считал лишним. Лялька, не понимавшая суеты, крутилась под ногами и строила башни из коробок.
За два дня до отъезда, когда основная часть вещей уже была отправлена грузовой компанией, а в квартире остались только голые стены да несколько сумок, Света набрала номер Дениса. Она долго слушала гудки, прикидывая, что скажет, но, когда он взял трубку, все приготовленные слова вылетели у неё из головы.
– Алло? Света? – голос у него был настороженный.
– Денис, я звоню, чтобы ты знал, – сказала она, тщательно подбирая слова. – Мы уезжаем. Далеко. Я не скажу тебе, куда, и адреса ты не получишь. Это моё окончательное решение.
– Ты не посмеешь, – выдавил он. – Ты не имеешь права увозить мою дочь! Я тебя найду, я тебя…
– Денис, послушай меня внимательно, – перебила она. – Ты угрожал моему сыну убийством. У меня есть скриншоты сообщений, есть заявление в полиции, есть свидетели, которые видели, как ты пытался отнять коляску. Если ты хоть раз, хоть один раз попробуешь нас искать, я подам на тебя в суд и добьюсь лишения родительских прав. Ты вообще никогда не увидишь дочку, даже фотографий. А если оставишь нас в покое, я обещаю, что через год, может, два, когда всё успокоится, мы приедем и я позволю тебе видеться с ней. Но не сейчас. Сейчас ты для нас угроза, и я своих детей тебе не доверю. Всё, разговор окончен.
Она нажала отбой и отключила телефон.
В день отъезда сыпал мелкий, колючий снег вперемешку с дождем. Егор закинул сумки в багажник такси, усадил сестренку в автокресло, вручил ей пакетик с сушками, чтобы не хныкала в дороге, и пошел проверять, не забыли ли они что-нибудь в квартире. Света стояла на пороге пустой, гулкой прихожей и в последний раз окидывала взглядом стены, в которых прошло её детство.
– Мам, таксист торопит, – раздался сзади голос сына. – Говорит, до аэропорта пробки, можем не успеть.
– Иду, – отозвалась она, и, не оглядываясь, захлопнула за собой дверь.
В самолете Лялька, намаявшись от впечатлений, уснула, причмокивая во сне и сжимая в кулачке ухо плюшевого зайца, того самого, которого Денис бросил на асфальт. Света смотрела в иллюминатор, где под крылом проплывали рваные облака, подсвеченные закатным солнцем, и думала о том, что жизнь, в сущности, штука простая: есть те, кого ты обязан защищать, и те, от кого обязан защищаться. Иногда приходится делать выбор, рвать по живому, уезжать в неизвестность. Она посмотрела на Егора, сидевшего в соседнем кресле. Он читал книгу, какую-то фантастику в потрепанной обложке, и губы его беззвучно шевелились. Обида всё еще жила в нем, Света это понимала.
Где-то далеко, в промозглом городе, который они покинули, остался человек, считавший себя хозяином положения, а на деле потерявший всё, что имел. Но Света знала, что он еще долго будет сниться ей в кошмарах, являться в телефонных звонках и мерещиться в случайных прохожих. И всё же, когда самолет начал снижаться над бескрайними заснеженными полями, она почувствовала, как где-то под сердцем, рождается ощущение, что она дома, даже если дом этот пока чужой и неизведанный. Она здесь не одна, и рядом с ней двое детей, ради которых стоит жить и бороться.