Матвей с детства умел говорить так, что воздух вокруг начинал звенеть от напряжения. Его губы чуть кривились, глаза стекленели, и он ронял слова медленно, словно обвинительный приговор родителям, которые снова не смогли угадать его грандиозных ожиданий.
А они тогда еще не понимали, что это не капризы и не подростковый максимализм, а фундамент личности, на котором будет построена вся его дальнейшая жизнь. Мама как-то купила ему гитару на тринадцатилетие. Выбирала вместе с отцом, ездили в центр, консультировались с преподавателем музыкальной школы, отслюнили приличную сумму за чешский инструмент с хорошим резонатором, чехлом и запасным комплектом струн. Матвей развернул подарок, провел пальцем по лакированной деке и выдал с печальным вздохом:
— Я ожидал другого.
— Чего другого-то, Матюш? — мама еще улыбалась растерянно, думая, что он шутит. — Ты же говорил, хочешь гитару. Вот же она, смотри, какая красивая.
— Я говорил про электронную. Такая мне не нужна. Вообще не понимаю, зачем вы это купили.
Гитара пролежала в чехле три недели, а потом мать отдала ее соседскому мальчишке, который действительно мечтал играть, но семья не могла позволить себе инструмент. Матвей даже не вспомнил о ней ни разу, у него уже появилось новое увлечение, скейтбординг, который он забросил через месяц, потому что площадка в парке оказалась не такой, как на видео в интернете.
С годами масштаб ожиданий рос, а способность справляться с реальностью не развивалась вовсе. К старшим классам это превратилось в отлаженный механизм разрушения любых начинаний.
Матвей поступал в секцию плавания и бросал через две недели. Тренер, оказывается, был недостаточно требовательным и гонял их не так жестко, как он себе представлял. Записался на программирование и ушел с третьего занятия, потому что преподаватель объяснял слишком медленно. Матвей-то думал, что они сразу начнут писать код уровня крупных корпораций, а не вот эти детские задачки.
Родители вздыхали, но списывали на поиск себя и сложный возраст. А зря! Надо было бить во все колокола уже тогда, когда семнадцатилетний парень с идеально развитым интеллектом и абсолютным отсутствием усидчивости заявил, что выбрал юридический.
— Почему именно юриспруденция? — осторожно спросил отец, который сам всю жизнь проработал на заводе и к гуманитарным специальностям относился с некоторым недоверием. — Ты же вроде с математикой дружил всегда. Может, что-то техническое?
— Пап, ты просто не понимаешь, — Матвей снисходительно усмехнулся. — Я ожидаю, что юриспруденция даст мне понимание системы изнутри. Это же ключ к любой двери. Я не собираюсь быть нотариусом, я буду заниматься серьезными вещами. Международное право, корпоративные слияния, понимаешь? Там совсем другие горизонты.
Звучало настолько убедительно и красиво, что родители продали старенькую «Ниву» и заняли недостающую сумму у родственников, чтобы оплатить первый год обучения в престижном московском вузе.
Первый курс прошел относительно спокойно. Матвей звонил домой и с воодушевлением рассказывал про римское право и историю государства, и мать плакала от счастья в трубку, а отец ходил гордый, как павлин, и всем знакомым рассказывал, что сын в Москве на юриста учится, в самом элитном вузе страны. Со второго курса начались практические дисциплины, и в голосе Матвея появились первые нотки разочарования. На третьем курсе он все чаще жаловался на преподавателей, которые «не дают реальных знаний», на однокурсников, которые «не его уровня», на саму систему образования, которая «безнадежно устарела». К четвертому курсу звонки стали реже, а когда родители пытались выяснить, что происходит, Матвей отделывался общими фразами.
На пятом курсе, в марте, он приехал домой с двумя чемоданами и заявил, что бросает университет. Просто так, без объяснений, без попыток найти компромисс.
— Сынок, — отец пытался говорить спокойно, но его затрясло, — осталось-то всего ничего. Ты пять лет учился, мы с матерью последние жилы вытянули. Квартира эта съемная в Москве, питание, проезд. Ты хоть понимаешь, чего нам это стоило? Сдай госы, получи корочку, а потом делай что хочешь. Хоть на второе высшее иди, хоть на курсы переподготовки, хоть дворником работай, но диплом-то получи!
— Я не могу, — Матвей смотрел не на отца, а куда-то в угол, и на лице его застыло выражение брезгливого разочарования, которое домашние уже выучили наизусть. — Я ожидал, что юридическое образование — это про справедливость и защиту прав, про интеллектуальные поединки и поиск истины. А на деле — это про то, как составлять скучные договоры аренды и считать неустойки. Я от этой профессии другого ожидал. Совсем другого.
— Да какая разница, чего ты ожидал! — отец сорвался на крик, стукнул кулаком по столу. — Диплом — это документ, бумажка, которая открывает двери! Ты получишь ее и пойдешь куда угодно, хоть в цирковое училище! Но не бросать же за три месяца до финиша!
— Ты не понимаешь, пап, — голос Матвея стал усталым, словно это он, а не родители, выложил на обучение несколько миллионов рублей. — Я не могу заниматься тем, во что не верю. Это разрушает меня изнутри. Если тебе нужен просто диплом, то это твои ожидания, не мои.
Мама молча сидела на диване, сжав руки в замок, и слезы текли по ее щекам, но она ничего не говорила. За годы она выучила, что спорить с Матвеем бесполезно, его логика работает по каким-то своим, недоступным обычным людям законам. Отец еще пытался взывать к разуму, привлекал дядьев, теток, даже бывшего классного руководителя. Все по очереди говорили с Матвеем, объясняли, уговаривали, приводили примеры, но он отвечал всем одно и то же с каменным спокойствием человека, который познал истину и снисходительно выслушивает заблудших. Диплом он так и не получил, вернулся в родной городок, и начался период метаний, который его младшая сестра Кира позже будет вспоминать как хронику бесконечных катастроф, цинично упакованных в обертку «поиска себя».
Кира к тому времени заканчивала школу и наблюдала за братом с чувством, в котором смешивались раздражение, жалость и какая-то нездоровая завороженность. Так смотрят на поезд, сходящий с рельсов в замедленной съемке. Матвей устроился менеджером по продажам в фирму по установке пластиковых окон. Хорошая контора, владелец был другом отца и взял парня, положил оклад плюс проценты, обещал карьерный рост, если покажет себя. Матвей уволился через полтора месяца.
— Что на этот раз? — Кира сидела на подоконнике в своей комнате, болтала ногой и смотрела на брата с откровенной насмешкой. Ей было семнадцать, и она уже тогда понимала про него то, что родители отказывались признавать.
— Не твое дело, мелкая, — огрызнулся он. — Не доросла еще мои решения обсуждать.
— Ну да, куда уж мне, — она фыркнула. — Ты у нас великий мыслитель, который от пластиковых окон ожидал чего-то другого. Чего ты там ожидал-то, просвети? Что тебе сразу директоров кресло предложат? Или что окна сами себя продавать начнут, а ты просто в инстаграме фотки будешь выкладывать?
— Заткнись, Кира! — рявкнул он так, что мама прибежала из кухни. — Ты нихрена не понимаешь в жизни! Там такая система построена, они клиентам впаривают то, что им не нужно, завышают цены, а я должен в этом участвовать! Я ожидал честного бизнеса, а не вот этого всего!
— Честного бизнеса по продаже пластиковых окон, — Кира закатила глаза. — А ты точно в юридическом учился? Может, тебе в сказочники надо было идти?
Мать замахала на нее руками, а Матвей еще неделю не разговаривал с сестрой.
Но Кира была единственной, кто называл вещи своими именами, и за это он ее люто ненавидел.
Дальше понеслось по накатанной. Матвей работал оператором колл-центра. Ушел, потому что люди звонят злые и неадекватные, а он не для того рожден, чтобы выслушивать хамство за копейки. Работал официантом в неплохом ресторане. Уволился, потому что начальник-администратор не оценил его предложения по оптимизации обслуживания. Пытался открыть свой бизнес — перепродажу кроссовок через интернет — закупил партию на деньги, взятые у отца, продал две пары, остальное так и валялось в коробках в кладовке, пока родители не продали их знакомым и родственникам, чтобы хоть как-то отбить вложения. Устроился в автосервис учеником, бросил через неделю, потому что там грязно и пахнет бензином, а он думал, что будет заниматься детейлингом премиальных автомобилей в белых перчатках. Каждый раз одна и та же песня: «Я ожидал другого». Эта фраза стала семейной присказкой. Кира даже предлагала вышить ее крестиком на подушке и подарить брату на день рождения, но мать запретила, сказала, что не надо провоцировать.
С девушками была та же история, только еще более жестокая, потому что здесь Матвей разбивал не родительские надежды, а чужие жизни. Первой серьезной девушкой была Марина. Умница, красавица, работала медсестрой в областной больнице, брала ночные смены, чтобы помогать матери с больным отцом, но при этом всегда находила время и силы для Матвея. Готовила ему его любимые блюда, слушала его бесконечные монологи о несправедливости мира и его непризнанной гениальности. Через семь месяцев отношений он заявил, что разочарован:
— Марин, я думал, ты другая. Я ожидал, что девушка должна вдохновлять мужчину на подвиги, а ты просто плывешь по течению. Работа, дом, телевизор... Это болото. Мне нужно что-то другое.
Марина потом три месяца пила антидепрессанты, а Кира, узнав об этом, ворвалась в комнату брата и высказала все, что о нем думает, в таких выражениях, что Матвей побледнел.
Следующая была Лера. Веселая, легкая, работала организатором праздников, таскала его на квесты и в кино, пыталась расшевелить. Бросил через четыре месяца, потому что она оказалась «слишком поверхностной», а он ожидал глубоких разговоров о смысле жизни, а не обсуждения того, какой фильм посмотреть вечером.
Потом была Катя. Спокойная, домашняя, мечтающая о семье и детях. Матвей прожил с ней почти год, родители уже вздохнули с облегчением, думая, что сын остепенился. Но нет, он ушел с формулировкой «я ожидал, что ты будешь развиваться вместе со мной, а ты хочешь просто сидеть в декрете и варить борщи». Катя, по словам Киры, была лучшим, что случалось с ее братом за всю жизнь, но он этого не оценил, как не оценил никого и ничего за все свои уже тридцать лет.
К тридцати годам послужной список Матвея насчитывал два десятка работ и примерно столько же девушек. Родители уже перестали реагировать на его очередные «поиски себя», просто молча принимали его обратно домой и кормили, потому что выгнать сына на улицу у них не поднималась рука. Кира к тому времени переехала в соседний город, устроилась работать в архитектурное бюро, снимала квартиру и приезжала к родителям раз в пару месяцев, каждый раз выслушивая очередные новости о похождениях брата и видя, как стареют отец с матерью от постоянного стресса.
И вдруг сенсация! В тридцать два года Матвей объявил, что женится. Девушку звали Алиса, и она действительно была чудесной. Кира познакомилась с ней на семейном обеде и была поражена, как такая умная, красивая, адекватная женщина могла влюбиться в ее брата. Алиса работала дизайнером интерьеров, получала хорошие заказы, была самостоятельной и уверенной в себе, но при этом мягкой и терпеливой. Именно эти качества позволили ей не сбежать от Матвея в первые же месяцы знакомства. Родители были на седьмом небе от счастья, отец даже достал из серванта парадный сервиз, который берегли для особых случаев лет двадцать. Свадьбу сыграли душевную. Алиса была в элегантном белом платье, Матвей в арендованном костюме выглядел почти счастливым, все говорили тосты про долгую и крепкую семейную жизнь. И даже Кира на секунду поверила, что брат наконец взялся за ум.
Сразу после свадьбы Матвей заявил, что им нужен питомец.
— Почему бы просто не завести обычного кота из приюта? — спросила Алиса. — Там столько несчастных животных, мы бы спасли кого-нибудь.
— Обычный кот, это скучно, — отмахнулся Матвей. — Я хочу чаузи. Ты вообще знаешь, что это такое? Гибрид домашней кошки и камышового кота. Дикая кровь, грация хищника, эксклюзивный окрас. Я давно их изучаю, это невероятные создания. Я ожидаю, что с таким животным у нас появится что-то особенное в доме, понимаешь?
— Ты хоть цены на них видел? — Алиса открыла сайт питомника и присвистнула. — Это же сумасшедшие деньги, у нас ремонт не доделан, да и вообще расходов куча.
— Ремонт подождет, — безапелляционно заявил Матвей. — Я хочу этого кота. Деньги у меня есть, я откладывал.
Алиса позже узнала, что значительную часть суммы Матвей занял у своего приятеля под проценты, умолчав об этом факте. Котенка чаузи привезли из питомника в Санкт-Петербурге. Крошечный зверек с огромными ушами, пятнистой шерстью и глазами, в которых уже светился дикий, неприрученный огонек. Алиса ахнула и тут же влюбилась. Взяла котенка на руки, прижала к груди, и тот на удивление не стал вырываться, а только настороженно замер, изучая новую обстановку.
— Смотри, какой красавец, — прошептала Алиса. — Умница моя, маленький. Мы тебя будем любить, ты не бойся.
Котенка назвали Барс, и первые две недели все шло относительно нормально. Потом начало проявляться то самое дикое наследие камышового кота: Барс носился по квартире, снося все на своем пути, запрыгивал на шкафы и отказывался слезать по пять часов, разодрал в клочья новые шторы, разбил дорогую вазу, подаренную на свадьбу, и, что самое неприятное, абсолютно не признавал никаких запретов. Если ему говорили «нельзя», он демонстративно делал именно то, что нельзя. Если его пытались наказать — шипел и кидался, оставляя на руках глубокие царапины.
— Он же еще котенок, — уговаривала Алиса мужа. — Просто активный, ему надо больше игрушек, больше внимания. У него инстинкты, ему нужно движение, охота. Давай купим ему игровой комплекс на стену, я присмотрела один вариант, он как раз для таких пород.
— Я ожидал другого! — взорвался Матвей после того, как Барс в очередной раз нагадил мимо лотка, причем не куда-нибудь, а прямо в его кроссовки. — Мне обещали эксклюзивное животное с интеллектом, друга, который будет понимать с полуслова! А это просто дикая тварь, которая крушит дом и гадит где попало! Я не для того платил такие деньги, чтобы жить в свинарнике!
— Ты же читал про породу перед покупкой! — Алиса почти кричала, прижимая Барса к себе, словно защищая от мужа. — Там везде написано, что чаузи требуют особого подхода, что они не для новичков, что с ними нужно заниматься и заниматься много! Ты сам этого хотел! Ты говорил, что готов к сложностям! Ты ожидал, что это будет плюшевая игрушка?!
— Я ожидал, что это будет адекватное животное! А это монстр! Я возвращаю его!
И он вернул. Просто посадил Барса в переноску и отвез обратно в питомник, даже не посоветовавшись с женой. Алиса пришла с работы и обнаружила, что кошачьих мисок, лежанки и игрушек нет, а по квартире бродит мрачный Матвей с видом человека, который принял трудное, но единственно верное решение.
— Где Барс? — голос Алисы дрогнул.
— В питомнике. Я его вернул.
— Ты… что? — она схватилась за косяк двери, потому что пол под ногами качнулся. — Ты отвез его, не сказав мне? Ты отдал нашего котенка, к которому я привязалась, с которым я играла каждый вечер, которого я лечила? Ты просто взял и выкинул его?
— Алис, послушай, — он подошел к ней, попытался обнять. — Я все решил правильно. Он не вписался в нашу жизнь, он разрушал дом. Я ожидал другого. В питомнике сказали, что найдут ему новых хозяев, более подготовленных. Это даже гуманно с моей стороны. Я признал, что не справляюсь, и отдал профессионалам.
— Гуманно?! — Алиса оттолкнула мужа с такой силой, что он отступил на шаг и удивленно поднял брови. — Ты бы так же поступил с нашим будущим ребенком, если бы он родился не таким, как ты ожидал? Ты бы тоже отвез его обратно в роддом и попросил найти «более подготовленных родителей»?
— Не говори ерунды! Ребенок — это совсем другое! Это мой ребенок, моя кровь! Сравнила тоже, ребенок и дикий кот!
— Да что ты говоришь? — она рассмеялась ему в лицо. — Вот, значит, как это работает? На детей это не распространяется? Или распространяется, но ты пока просто не знаешь об этом?
Алиса неделю не разговаривала с мужем, а когда они наконец помирились — вернее, когда Алиса, измученная и разбитая, согласилась забыть эту историю, — Матвей уже носился с новой идеей: покупкой мотоцикла. Мотоцикл он купил через месяц, поездил на нем три месяца, дважды упал, разбил колени и продал за полцены, потому что «ожидал от мотоциклов другого ощущения свободы, а на деле это просто рискованный транспорт, который еще и обслуживать дорого». Алиса выслушала это молча, даже не пытаясь спорить. В ней уже что-то надломилось. Кира потом говорила, что видела этот взгляд у жены брата, как у человека, который понял, что поставил не на ту лошадь, но соскочить уже не может.
Через год после свадьбы Алиса забеременела, и на какое-то время в семье воцарился хрупкий мир. Матвей был воодушевлен, он читал книги по воспитанию детей, строил планы, рассказывал друзьям, что станет отцом и что у него будет особенный ребенок. Алиса расцветала, несмотря на токсикоз и плохое самочувствие. Ей казалось, что рождение малыша все изменит, что Матвей наконец повзрослеет и возьмется за ум. Кира, когда узнала о беременности, прислала невестке огромный букет и записку: «Ты героическая женщина. Если что, я всегда рядом».
Роды оказались тяжелыми. Алиса провела в схватках почти сутки, потом врачи зафиксировали падение сердцебиения у плода и приняли решение об экстренном кесаревом сечении. После операции открылось внутреннее кровотечение, понадобилось еще одно вмешательство. Алиса потеряла много крови, провела в реанимации трое суток, и все это время Матвей метался по больничным коридорам с лицом человека, который заказал ужин в дорогом ресторане, а ему принесли совсем не то блюдо. Ребенок, мальчик, родился здоровым, но через несколько месяцев врачи диагностировали у него небольшую неврологическую особенность. Требовалась терапия, массажи, специальные упражнения, но прогнозы были хорошие, к году-двум все должно было прийти в норму.
— Небольшая особенность, — повторяла Алиса, укачивая сына на руках. — Это лечится, понимаешь? Врач сказал, что к двум годам он догонит сверстников, главное регулярные занятия и массажи. Матвей, это просто чуть больше усилий.
— Я ожидал другого, — сказал он в день, когда сыну исполнился год.
Алиса организовывала небольшой праздник дома. Испекла торт, украсила комнату шарами, пригласила только самых близких, потому что денег на пышное торжество не было. Матвей весь вечер сидел с невозмутимым лицом, почти не смотрел на сына, а когда гости ушли и малыш уснул, выложил жене все, что накопилось за этот год.
— Я ожидал, что у нас будет нормальная семья, — его голос звучал размеренно, и от этого Алисе становилось еще страшнее. — Я ожидал, что ты быстро придешь в форму после родов и вернешься к подработкам, потому что моих доходов на все не хватает. Я ожидал, что ребенок будет спокойным, будет спать по ночам, а не орать каждые два часа. Я ожидал, что к восьми месяцам мы отдадим его в ясли, потому что в интернете пишут про бесплатные ясли с восьми месяцев, и ты сможешь полноценно работать. А что в итоге? Ты вся в шрамах после операций и не можешь работать, потому что ребенок требует постоянного ухода. Он не спит, он не такой, как другие дети, ему нужны бесконечные врачи и массажисты, и это на годы. Ремонта в квартире нет, потому что все деньги уходят на лекарства и процедуры. Я так не могу, Алис. Я на это не подписывался.
Она слушала его молча, и только пальцы, стискивающие подлокотник кресла, белели от напряжения. Потом подняла на него глаза и спросила тихо, почти без выражения:
— Ты уходишь, да? В день рождения собственного сына ты говоришь мне, что мы не оправдали твоих ожиданий, и уходишь?
— Я не ухожу от ответственности, — он даже не покраснел, произнося эту чудовищную ложь. — Я просто не могу жить в ситуации, которая меня разрушает. Это не та жизнь, которую я для себя ожидал. Я буду помогать деньгами, но жить вместе я не могу.
Он собрал вещи в тот же вечер и уехал к родителям, а через неделю подал на развод. Алиса осталась одна с годовалым сыном на руках, без стабильного дохода, потому что декретные выплаты были копеечными, а на нормальную работу с больным ребенком не устроишься. Когда Кира узнала подробности, ее захлестнула такая ярость, что она разбила чашку о стену и проорала в пустоту квартиры такой мат, какого сама от себя не ожидала.
Родители Матвея были раздавлены. Отец, всегда старавшийся поддерживать хоть какую-то видимость приличий, на этот раз не выдержал и высказал сыну все в глаза:
— Ты бросил жену, которая чуть не умерла, рожая твоего ребенка. Ты бросил больного сына. Ты ушел, потому что «ожидал другой жизни»? Ты вообще человек, Матвей? Или ты робот с бракованной программой, которая сбрасывается при малейшем несоответствии ожидаемого и реального?
— Пап, давай без драм, — Матвей даже бровью не повел. — Вы просто не понимаете. Вы привыкли жить как все, терпеть и страдать, а я так не хочу. Я имею право на ту жизнь, которую ожидаю. Алиса знала, за кого выходит замуж.
— Она знала?! — отец аж задохнулся от возмущения. — Да откуда ей было знать, что ты такое? Ты же умеешь пустить пыль в глаза, расписать все так красиво, что любая поверит! Ты ей про вечные ценности рассказывал, про семью, про детей, про то, как вы вместе будете мир менять! А теперь — «я на это не подписывался»?! Ты на брак подписывался, дубина! Там в загсе тебе прямым текстом сказали: в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии!
— Это формальные слова, — отмахнулся Матвей. — Они ничего не значат.
После этого разговора он уехал из родительского дома, не оставив адреса. Сначала родители думали, что он вернется через пару недель, как бывало раньше. Перебесится и приползет обратно, просить прощения и денег на жизнь. Но проходили месяцы, а от Матвея не было ни слуху ни духу. Телефон он сменил, в соцсетях не появлялся, и только через общих знакомых родители узнали, что он перебрался куда-то в Краснодарский край, в небольшую станицу, где снимает комнату и якобы работает неофициально на стройке. Правда, те же знакомые сомневались, что он вообще работает.
Алименты на сына Матвей не платил ни разу. Приставы разводили руками: официального дохода нет, место жительства не установлено, имущества, которое можно арестовать, не зарегистрировано. Алиса пыталась найти его через розыск, но процедура двигалась медленно, а деньги были нужны здесь и сейчас — на массажи, на лекарства, на специальное питание, на занятия с логопедом-дефектологом, на ортопедическую обувь. Родители Матвея, сами живущие на скромную пенсию отца и зарплату матери, которая все еще работала, взяли на себя часть расходов. Кира перечисляла невестке каждый месяц приличную сумму из своей зарплаты, хотя сама снимала квартиру и выплачивала кредит за машину.
— Ты не обязана, — звонила Алиса каждый раз, когда видела перевод. — Кир, у тебя своя жизнь, тебе самой деньги нужны. Мы справимся как-нибудь.
— Заткнись и потрать на Пашку, — отрезала Кира. — А я на шмотки потрачу меньше, чем планировала. Считай, что это мой вклад в борьбу с последствиями деятельности моего дебильного брата. И не смей мне ничего возвращать, я этого уро.да десять лет знаю и понимаю, через что ты с ним прошла.
Как-то вечером, когда Кира гостила у родителей, мать достала из ящика папку с документами и показала ей нечто, от чего у Киры волосы встали дыбом. Оказалось, Матвей в течение их брака с Алисой вел двойную, а то и тройную финансовую жизнь. У него были долги в трех букмекерских конторах, он проигрывал деньги на ставках, причем суммы были не копеечные, а сопоставимые с зарплатой за несколько месяцев. Он покупал виртуальные предметы в онлайн-играх!
— Тут на полмиллиона примерно, — тихо сказала мама. — Это то, что удалось отследить. А сколько еще не отследили, я не знаю. Он и у Алисы брал деньги на «развитие бизнеса», помнишь? На самом деле он их спускал вот на это и на ставки.
Кира вспомнила. Алиса рассказывала, как Матвей весной взял из семейного бюджета двести тысяч рублей, сказал, что нашел поставщика электроники и хочет перепродать партию телефонов. Алиса, дура, поверила и отдала деньги, которые копила на первый взнос за ипотеку. Никаких телефонов, конечно, не появилось, а Матвей сказал, что поставщик кинул. Бывает, рынок есть рынок.
— И что, она не могла проверить? — Кира сжимала распечатки. — Она что, совсем слепая была?
— Она любила его, — мать вытерла глаза. — Она верила. Мы все верили.
Дальше больше. Мать рассказала, что нашла старые уведомления из двух вузов, куда Матвей поступал уже после возвращения из Москвы. В обоих он проучился меньше месяца. Бросил, естественно, потому что «ожидал другого». Зачем он вообще туда поступал, осталось загадкой. Возможно, чтобы получить отсрочку от чего-то или создать видимость деятельности перед очередной девушкой. Мотоцикл, который он купил в браке, был оформлен на какого-то приятеля, и после продажи деньги исчезли в неизвестном направлении. Всплыли также три кредитные карты, оформленные на Матвея в разное время, по которым платежи просто не вносились, и теперь банки рассылали угрозы на адрес родителей.
— Это не человек, — Кира швырнула бумаги на стол. — Это черная дыра, которая засасывает все вокруг и выплевывает пустоту. Ты понимаешь, что он ни разу ни о ком не подумал, кроме себя? Ни разу в жизни он не сделал что-то для другого человека! Он смотрит на людей как на предметы, которые должны соответствовать его ожиданиям! Жена не соответствует — в мусор, ребенок не соответствует — в мусор, родители не соответствуют — в мусор!
— Он наш сын, — беспомощно сказал отец. — Мы не можем просто взять и вычеркнуть его.
— А он вас вычеркнул, — отрезала Кира. — Он вычеркнул вас, когда уехал и не оставил номера телефона. Он вычеркнул жену и больного ребенка, когда сбежал от алиментов. Он вычеркнул всех, кто его любил и кто в него верил, потому что реальные люди никогда не соответствуют его вымышленным ожиданиям! А знаете, что самое страшное? Если он когда-нибудь вернется, вы его примете. Вы снова будете его кормить, давать ему деньги и говорить: «Матюша, ну попробуй еще раз». А он снова разведет руками и скажет: «Я ожидал другого».
Кира уехала к себе той же ночью, хотя планировала остаться до воскресенья. В машине она врубила музыку на полную громкость, чтобы не слышать собственных мыслей, но они все равно лезли. Она думала о том, что ее племянник Пашка, которому сейчас два с половиной года, говорит и отлично ходит. Врачи довольны динамикой, массажи и терапия делают свое дело. Алиса похудела на пятнадцать килограммов, но выглядит не изможденной, а собранной. Она снова начала брать заказы на дизайн, научилась работать по ночам, когда сын спит. Родители души не чают во внуке, отец сам сделал для него специальный стульчик с ортопедической поддержкой, мать вяжет ему кофты и носки, а по выходным они забирают Пашу к себе, чтобы Алиса могла выспаться или съездить по делам.
— Ты же понимаешь, что это навсегда? — спросила Кира у невестки в один из приездов. — Я про Матвея. Он не вернется, не одумается, не попросит прощения. Такие не меняются, у них внутри нет механизма для этого. Вся его личность — это вот это «я ожидал другого». Если убрать эту фразу, там пустота.
— Я уже год, как не жду, — ответила Алиса без надрыва. — Я в суд подала на лишение родительских прав. По факту он никакой не родитель, так что пусть это зафиксируют официально. Пашке его фамилия не нужна, да и мне тоже. Я хочу сменить и себе, и сыну, взять девичью.
— Родители знают?
— Пока нет. Но я им скажу. Они поймут. Может, не сразу, но поймут. Они сами от него натерпелись столько, что на десятерых хватит.
Отец и мать действительно поняли, хотя мать плакала, а отец долго молчал, а потом махнул рукой и сказал: «Делай как знаешь. Главное, чтобы пацан здоровым рос». Суд лишил Матвея родительских прав в его отсутствие — он на заседания не явился, о датах был извещен по последнему известному адресу, который, естественно, оказался уже неактуальным. Алиса сменила фамилию, и теперь маленький Павел носил ее девичью, а в графе «отец» в свидетельстве о рождении стоял прочерк.
О Матвее иногда доходили слухи через старых знакомых. То ли он жил в станице под Краснодаром, то ли перебрался в Ростов, то ли вообще уехал в Крым на сезонную работу, то ли сидит без гроша и перебивается случайными шабашками. Один приятель рассказал, что видел его как-то в городе, в баре. Матвей был пьян, жаловался на жизнь и рассказывал, что он разочаровался в людях, потому что никто не оправдывает его ожиданий. Приятель, знавший всю подноготную, поинтересовался, не пробовал ли Матвей снизить планку ожиданий до уровня реальности, на что Матвей обиделся и ушел из бара.
Кира однажды попыталась представить, что должно произойти, чтобы ее брат изменился, и не смогла придумать ни одного сценария. Даже если он окажется на дне, без денег, без друзей, без крыши над головой — он не скажет: «Я ошибался, я был неправ, мне нужна помощь». Он скажет: «Я ожидал, что жизнь будет ко мне более справедливой». И пойдет дальше, оставляя за спиной очередные разрушенные надежды тех, кто имел несчастье поверить в него хоть на минуту.
Паша рос смышленым и веселым. Любил собирать конструктор и обожал, когда бабушка с дедушкой приезжали к ним в гости. Алиса через два года после развода встретила мужчину. Инженера из строительной компании, с которым познакомилась на объекте, где делала дизайн-проект. Он был старше ее на семь лет, разведен, детей не имел. И к Пашке отнесся с осторожной теплотой, без навязчивости, но с явным желанием понять и принять. Кира, увидев их вместе на ужине у родителей, отметила про себя, что у этого мужчины руки рабочего, а глаза внимательные. Он не произносит красивых слов, а просто делает. Он не «ожидает другого», он берет то, что есть, и делает с этим что-то хорошее. Ровно то, чего Матвей не умел и никогда не научится.
— Ты счастлива? — спросила Кира у Алисы, когда они остались вдвоем.
— Я не знаю, — Алиса задумалась. — Это какое-то другое чувство. Спокойное. Когда не ждешь каждый день подвоха, когда не боишься, что человек уйдет, потому что ты не соответствуешь картинке в его голове. Наверное, это и есть то, чего я сама всегда ожидала, только не могла сформулировать.