Почему поэт, тосковавший по родине, так и не пересёк границу?
Знаете, мои потрясающие, есть в нашей истории фигуры, которые остаются загадкой даже спустя десятилетия. Иосиф Бродский — одна из них. Поэт, которого выгнали из страны, который тосковал по Ленинграду, писал о нём в стихах, получал Нобелевскую премию, был удостоен звания почётного гражданина Санкт-Петербурга — и при этом ни разу не вернулся. Ни на похороны родителей, ни повидаться с друзьями, ни просто пройтись по набережным Невы. Почему? Ведь он мог. После перестройки границы открылись, его книги печатали миллионными тиражами, его ждали. А он не приехал.
И сегодня, когда страсти вокруг имени Бродского давно улеглись, этот вопрос продолжает будоражить умы. «Он не вернулся, потому что ненавидел советскую власть», — говорят одни. «Он боялся, что его не поймут», — предполагают другие. «Он просто не хотел видеть, как изменился его город», — вздыхают третьи. Но правда, как всегда, сложнее. И чтобы её понять, нам нужно совершить путешествие — не географическое, а духовное. Пройти путь, который прошёл сам поэт: от ленинградской коммуналки до нобелевской трибуны в Стокгольме.
«Я — поэт»: как судья спросила, кто признал его поэтом
Всё началось не в 1972 году, когда Бродского выдворяли из страны, и не в 1987-м, когда ему вручали Нобелевскую премию. Всё началось гораздо раньше — в 1963 году, когда в газете «Вечерний Ленинград» появился фельетон «Окололитературный трутень». Бродского обвиняли в тунеядстве, в отсутствии таланта и даже в том, что он «вынашивает планы предательства». Для человека, который после восьмого класса работал и дворником, и фрезеровщиком, и кочегаром в городской бане, и даже санитаром в морге, это звучало, мягко говоря, странно.
Но суд, состоявшийся в 1964 году, был не про факты. Он был про систему. Судья спросила Бродского: «Какова ваша специальность?» И он ответил: «Я — поэт». А она переспросила: «А кто признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам?» И тогда прозвучал тот самый ответ, который до сих пор заставляет сердце биться чаще: «Я думаю, это от Бога…». И, наверное, тогда, в тот момент, государство поняло: с этим человеком они не справятся. Потому что он существовал не внутри их системы и даже не против неё — он существовал вне её.
Как точно заметил исследователь, «с антисоветчиками и диссидентами власть знала, что делать... Что делать с асоветским человеком — они не понимали». И единственным выходом стало изгнание.
«Такого не бывает»: как за один день решилась судьба поэта
Утром 10 мая 1972 года Бродскому позвонил полковник Пушкарёв из ОВИРа и попросил явиться «поговорить». Положив трубку, поэт сказал друзьям: «Такого не бывает». И он был прав. В те годы получить разрешение на выезд из Ленинграда было практически невозможно. Но парадокс был в том, что Бродский и не собирался уезжать. У него здесь были друзья, родители, круг общения. Он любил свою страну.
В ОВИРе ему предложили немедленно подать документы на выезд в трёхдневный срок. В случае отказа — тюрьма или психбольница. Поэт согласился. Но он пытался до последнего оттянуть день отъезда. Получая визу в день своего 32-летия, 24 мая, он сказал: «Спасибо». Ему ответили: «Не за что». «Действительно, не за что», — резюмировал поэт.
4 июня 1972 года, лишённый советского гражданства, Бродский вылетел из Ленинграда в Вену с одним чемоданом, в котором были одежда и пишущая машинка. Он надеялся, что когда-нибудь сможет вернуться или хотя бы перевезти к себе родителей. Но этим надеждам не суждено было сбыться.
«Я не перестаю быть русским поэтом»: Нобелевская лекция как манифест
Прошло пятнадцать лет. Бродский стал профессором в американских университетах, его стихи переводили на десятки языков. И в 1987 году ему присудили Нобелевскую премию по литературе. 8 декабря он прочитал в Стокгольме свою знаменитую лекцию.
Он начал с определения себя как «человека частного, и частность эту всю жизнь какой-либо общественной роли предпочитавшего». И это был не просто риторический приём. Это был манифест. В стране, где личность всегда была подчинена государству, где «частник» было ругательным словом, Бродский заявил: главное — это отдельный человек, его уникальность, его свобода.
«Если искусство чему-то и учит, то именно частности человеческого существования. Будучи наиболее древней — и наиболее буквальной — формой частного предпринимательства, оно вольно или невольно поощряет в человеке именно его ощущение индивидуальности, уникальности, отдельности — превращая его из общественного животного в личность».
Он говорил о том, что искусство делает человека свободнее, что «мир, вероятно, спасти уже не удастся, но отдельного человека всегда можно». И самое главное: «До тех пор пока государство позволяет себе вмешиваться в дела литературы, литература имеет право вмешиваться в дела государства».
Интересно, что текст лекции был написан по-русски. Бродский не знал, на каком языке будет читать. И даже в день выступления у него в кармане лежали оба варианта — русский и английский. Он вынул русский. И это был его последний, самый главный поступок: он остался русским поэтом. Навсегда.
«Тоска по родине» и «нежелание встречаться с бывшей женой»: почему он всё-таки не вернулся
Но если он так тосковал по Ленинграду, если он остался русским поэтом, то почему же, когда в конце 1980-х границы открылись, он не приехал? Причин было несколько. И каждая из них — как удар током.
Первая: возвращаться было некуда. Того Ленинграда, из которого он уехал, уже не было. Город изменился, люди изменились. Бродский неоднократно возвращался в Рим, в свою любимую Венецию, но никогда — в Ленинград. Однажды он сказал: «Это до известной степени похоже на возвращение к прежней жене; при этом не важно, что стало с ней, важно, что произошло с тобой…».
Вторая: он не хотел быть туристом. В одном из интервью он признавался: «Поехать туристом я не хочу, а если ехать, то уже оставаться и вот делить всё со всеми». А это было уже невозможно. Он стал другим. И он понимал, что его страна тоже стала другой.
Третья: он ненавидел то государство, которое его изгнало. И даже после краха СССР он был уверен, что у страны, где он родился, нет будущего. Как писали современники, «Бродский, произнесший свою нобелевскую лекцию от лица частного человека, которого возмущало советское общество, ненавидел это государство, не ставящее ни во что своих граждан».
И, наконец, четвёртая, самая личная причина: он не хотел встречаться со своей ленинградской любовью Мариной Басмановой. Вряд ли он боялся, что не изжил это чувство. Скорее, он боялся, что изжил. Что «забыть одну жизнь — человеку нужна как минимум ещё одна жизнь. И я эту долю прожил».
«Бродский бы не перенёс возвращения на родину»
Подруга поэта Алла Уфлянд, жена Владимира Уфлянда, сказала однажды очень важные слова: «Бродский бы не перенес возвращения на родину». И в этом, возможно, главная правда. Эмиграция стала для него травмой на всю жизнь. Он любил свою страну, но его страна его не приняла. Он тосковал по Ленинграду, но того Ленинграда уже не было. Он мечтал вернуться, но понимал, что вернуться некуда.
В 1990-е годы Бродского ждали в России. Его книги печатали, его стихи читали, его ждали на творческих вечерах. Он не приехал. Не потому, что не хотел. А потому, что не мог. Слишком больно. Слишком поздно. Слишком много всего изменилось — и в стране, и в нём самом.
«Пилигримы»: последнее слово поэта
У Бродского есть стихотворение, которое он написал задолго до эмиграции, но которое стало пророческим:
Мимо ристалищ, капищ,
Мимо храмов и баров,
Мимо шикарных кладбищ,
Мимо больших базаров,
Мира и горя мимо,
Мимо Мекки и Рима,
Синим солнцем палимы,
Пилигримы идут пешком.
Он и сам был пилигримом — вечным странником, который искал свой путь. И который так и не нашёл дороги домой. Потому что дом — это не только место на карте. Это ещё и место в душе. А там, в душе, Бродский всегда был русским поэтом. И всегда был изгнанником. И эти две правды жили в нём одновременно, не примиряясь, не сливаясь в одну.
А теперь, мои прекрасные, вопрос к вам. Как вы думаете, был ли у Бродского шанс вернуться? Или точка невозврата была пройдена ещё в 1972 году, когда он садился в самолёт с одним чемоданом?
Подписаться. И помнить: даже в самой невинной строфе дремлет заговор.