Ульяна бежала со всех ног по щербатому асфальту, спотыкаясь о собственные сандалии, которые надела второпях, даже не застегнув липучки. Дыхание сбивалось, тонкая девчачья грудь ходила ходуном, а из горла вырывался звериный подвыв.
Шестилетний ребёнок нёсся через частный сектор мимо глухих заборов, мимо собак, привязанных к будкам, мимо какого-то мужика, который так и замер с поливочным шлангом в руках, провожая взглядом маленькую фигурку в мятой розовой пижаме.
Ульяна не видела никого. Перед глазами стояла мама, лежавшая на полу, и огромный, как медведь, отец, замахнувшийся на неё своим сапогом. Тяжёлым, кирзовым, с налипшей на подошву засохшей грязью.
Девочка запнулась о бордюр у калитки тёти Марины, старшей сестры её матери, и с размаху впечаталась ладонями в металлический лист. Калитка не поддалась. Ульяна, захлёбываясь слезами, заколотила в неё обоими кулачками.
— Тётя Марина! Тёть Марин! Откройте!
Во дворе тут же залаял Тузик, дворняга неопределённой породы, которую Марина подобрала щенком на трассе три года назад. Артем, муж Марины, возился в гараже с карбюратором от старого «Москвича» и, услышав лай, вылез из ямы. А сама Марина уже бежала от крыльца, на ходу вытирая мокрые руки о передник.
Калитку распахнула резко, так что Ульяна, тянувшая её на себя, едва не упала.
— Господи, Уля! Ты что? Что случилось? — Марина схватила девочку за плечи, вглядываясь в её зареванное лицо.
— Он маму опять бьет! Сапогом! Тётя Марина, спасите маму! — выпалила Ульяна, вцепляясь в рукав теткиной кофты.
В этот момент подоспел Артем. Он уже всё понял без лишних расспросов, лишь коротко глянул на жену, молча кивнул и рванул в дом за ключами от машины. Через минуту они втроём уже летели в стареньком «Москвиче», который на каждой кочке кряхтел и скрипел. Ульяна тряслась на заднем сиденье, обхватив себя руками за плечи, и беззвучно шевелила губами.
Марина, сидя впереди, крутила в пальцах мобильник, набирая сестру. Гудки шли, но трубку никто не брал.
— Скотина, — цедила сквозь зубы Марина, и было непонятно, к кому это относится. — Ну скотина же. Тёма, жми давай.
— Жму, Марин, жму, — бросал мужчина и желваки под обветренной кожей ходили так, что было ясно: он и сам уже не первый месяц закипает от того, что творится в доме у свояченицы.
Когда они подъехали, всё было тихо. Дверь в дом была приоткрыта, и оттуда тянуло сквозняком, смешанным с запахом кислых щей и чего-то резкого, спиртового. Марина вошла первой, Артем за ней, готовый в любую секунду вытолкнуть жену за спину. А Ульяну оставили в машине.
В доме картина была, хоть святых выноси. Посреди комнаты, на заляпанном чем-то бурым паласе, сидела Лика. Она монотонно раскачивалась из стороны в сторону, прижимая к груди младшую Ксюшу, которой и двух лет ещё не стукнуло. У Ксюши лицо было зареванное. Над Ликой, уперев руки в бока, стоял Витёк. Не тот Витя, что когда-то носил её на руках, а совсем другой, безобразный. Глаза мутные, рот перекошен.
— Чего припёрлись? — спросил он, не оборачиваясь, будто нюхом чуял, кто именно зашёл. — Опять Улька настучала? Ну я ей устрою.
— Ты ее даже пальцем тронуть не посмеешь, — сказал Артем негромко. — Отойди от Лики.
— А то, что? — Витёк всё-таки обернулся, и на его помятой физиономии заиграла пьяненькая бравада. — Ты чё, своячок, опять драться собрался? Так мы это уже проходили, помнишь? Лика сама тебя умоляла не соваться. Скажи ему, Лик! Скажи, дура!
Лика наконец подняла голову. На левой скуле у неё расцветал огромный синяк, губа была разбита и запеклась чёрной коркой, но хуже всего были пустые, как у дохлой рыбы, глаза.
— Марин, забери девчонок, — сказала она тихо. — И сами уходите. Я сама разберусь. Я виновата, правда. Он устал просто, я ему ужин не разогрела.
Марина задохнулась от этих слов. Хотелось заорать, схватить сестру за плечи и трясти, трясти, пока из неё не вытрясется эта рабская дурь, пока не вылетит к чертям этот идиотский синдром жертвы, въевшийся в неё, как никотин в пальцы.
Но вместо этого она лишь сжала зубы и, обойдя Витька по широкой дуге, наклонилась к Лике, пытаясь забрать из её рук Ксюшу. Девочка вцепилась в мать мёртвой хваткой, и отдирать её пришлось силой, отрывая крошечные пальчики один за другим от маминой кофты.
— Пойдём, маленькая, пойдём к тёте, — шептала Марина, а Ксюша вдруг забилась в истерике.
Вот что по-настоящему страшно, не синяки на лице взрослой бабы, которая сама себе выбрала такую судьбу, а этот детский крик, от которого кровь стынет.
Артем, тем временем, не сводил взгляда с Витька. Тот нервно переминался с ноги на ногу, но связываться боялся. Уже обжёгся пару раз, знал, что свояк в ярости страшен.
Забрали Ксюшу. Забрали Ульяну, которая сидела в машине, вцепившись побелевшими пальцами в сиденье. Поехали домой. Полицию вызывать не стали, потому что знали: Лика заявление не напишет, а если и напишет, то через час заберёт, умоляя участкового не губить кормильца. Так было уже трижды за этот год, и каждый раз одни и те же отговорки: «устал», «на работе проблемы», «я сама его довела».
Марина уложила девчонок на большом диване, укрыла пледом, напоила тёплым молоком. Ульяна ещё долго всхлипывала во сне, вздрагивая всем телом, как от ударов током, и что-то быстро-быстро говорила в подушку. Ксюша же просто лежала с открытыми глазами и молча смотрела в потолок. В этом её молчании было столько ужаса, что Марина, проходя мимо, всякий раз останавливалась, проверяла, дышит ли девочка, так та была неподвижна.
— Я не понимаю, Тём, — сказала Марина, когда они наконец остались на кухне вдвоём и муж закурил у приоткрытого окна, выпуская дым в форточку. — Я сестру родную не понимаю. Что у неё в башке? Любовь? Страх? Привычка? Денег у него нет, чтоб бояться без копейки остаться. У неё есть квартира собственная, мы же ей сами отдали, как папа умер. Тёплая, сухая, в хорошем районе. Она туда может хоть сейчас переехать с девчонками и Витьку даже на порог не пускать. Что её держит? Какой такой великий грех она перед ним замаливает?
Артем молчал долго, стряхивая пепел в старую консервную банку, приспособленную под пепельницу. Он вообще был мужиком немногословным.
— Понимаешь, Марин, — сказал он наконец, — есть такой тип людей, их жизнь ломает, а они думают, что так и надо. Твоя сестра себя виноватой чувствует в чём-то, в чём виноватой быть невозможно. Может, из детства это тянется, может, Витёк её так приучил. Он же каждый раз после драки на колени падает, в любви признаётся, цветы тащит, обещает золотые горы. И она верит. Потому что очень хочется верить, что человек исправится. Знаешь, как алкоголики кодируются по десять раз? Так и тут. У них свой цикл: скандал, драка, примирение, медовый месяц, напряжение, снова скандал. И так по кругу, пока кто-то не погибнет или не сядет.
— Девчонки там не сегодня-завтра поедут крышей, — резко перебила его Марина. — Ульяна в шесть лет уже взрослая, как старушка. Она всё понимает, она каждый раз бежит к нам. А Ксюша вообще перестала разговаривать. Ей скоро два года, Тёма! Два! Она должна уже предложениями шпарить, а она молчит, как рыба, смотрит в одну точку и молчит. Скоро совсем забудет, как слова произносятся. Это что, нормально? Ради чего?
— Ни ради чего, — отрезал Тёма и затушил окурок в банке.
Через две недели всё снова случилось. Опять был вечер, опять Витёк пришёл домой не в настроении. То ли на работе что-то не заладилось, то ли просто бес его попутал, кто ж разберёт этих пьяных мужиков.
Опять Лика не успела накрыть на стол, не так посмотрела, не так ответила. Повод найдётся всегда, если ищут, а Витёк искал. Соседи потом рассказывали: крик стоял такой, что даже за три дома было слышно, как Лика вопит: «Не трогай детей, не трогай. Бей меня, их не смей!». И снова Ульяна, босая, в этот раз даже без сандалий, мчалась по улице, а навстречу ей уже бежал Артем, потому что сосед уже успел ему позвонить.
Артем влетел в дом без стука, с одного удара ноги высадил хлипкую деревянную дверь. Витёк стоял над Ликой, в одной руке зажимая её волосы, другой замахиваясь для удара. Увидел свояка, замер на секунду, но не отпустил. И тогда Артем, который дважды до этого давал ему шанс и дважды обещал жене только поговорить, шагнул вперёд и без всяких разговоров, одним точным ударом в челюсть уложил Витю на пол. Тот рухнул мешком. Лика взвыла и поползла к нему, чтобы проверить, жив ли её ненаглядный мучитель.
— Ты что наделал?! — закричала она на Артема, закрывая собой бессознательного мужа. — Ты его убил! Зачем ты пришёл? Мы сами разобрались бы!
— Разобрались бы? — рыкнул Тёма. — До реанимации? До кладбища? Ты на детей своих посмотри, дура! Ты на Ксюшу свою посмотри. Она молчит, как кукла тряпичная, от страха молчит, от того, что ты «разбираешься»!
Марина в этот раз даже не пыталась забрать Лику или уговорить. Она просто подхватила на руки Ксюшу, которая забилась в угол под кровать, сжавшись в комочек, и потащила её к машине. Ульяна уже сидела на заднем сиденье, обхватив руками плечи сестры, и гладила ту по голове, приговаривая: «Тихо, Ксюнечка, тихо, мы у тёти Марины будем. Там хорошо, там Тузик смешной».
Вот в этот вечер Марина и сказала мужу:
— Всё. Хватит. Я завтра иду в опеку. Тёма, я не шучу. Я сестру люблю, но детей я люблю больше. Я не дам им вырасти психованными инвалидами, которые потом всю жизнь будут зализывать раны от папочки и мамочки. Пусть Лика обижается, пусть ненавидит меня, пусть что угодно делает, но девчонки будут жить у нас, пока она не разведётся с этим. Пока не бросит его окончательно. Или пока суд не лишит её прав, если ума не хватит развестись.
— Поддерживаю, — просто сказал Артем.
Первый месяц после того, как органы опеки, проведя обследование условий жизни и опросив соседей, приняли решение временно поместить девочек к Марине и Тёме, Лика не разговаривала с сестрой вообще.
Игнорировала звонки, не открывала дверь, когда Марина приезжала без девочек, чтобы попытаться поговорить. Дочерей она видела каждый день. Так договорились, чтобы не рвать связь между матерью и детьми. Ежедневно в два часа дня, как по расписанию, Лика приходила на детскую площадку в парке, что между их домами, и там, сидя на лавочке под старым тополем, была с дочками ровно час. Марина при этом присутствовала, но держалась на расстоянии, чтобы не провоцировать сестру на ссору при детях. Девочки бежали к матери со всех ног, повисали на ней. Ксюша тыкалась лицом в мамин живот и что-то мычала. Говорить она так и не начала, хотя прошёл уже почти месяц. Лика плакала, обнимала их, целовала, а потом уходила, опустив голову, и видно было, как горят у неё уши от стыда и тоски.
В один из дней Лика пришла на площадку с опозданием на полчаса, счастливая, с горящими глазами, и выпалила:
— Девочки, мама скоро вернёт вас домой! Папа исправился. Папа больше никогда-никогда не будет нас обижать. Мы снова будем жить вместе, как раньше.
Марина, услышав это, подошла ближе.
— Ты с ума сошла? Лика, ты о чём? Ты ему веришь?
— Конечно, верю, — гордо вскинула подбородок Лика. — А ты не имела права лезть. Мы семья. Кто ты такая, чтоб в мою семью лезть?
— Я та, кто дважды в месяц отдирала твоих дочерей от тебя, пока ты валялась в отключке или кро.вью умывалась! — отрезала Марина. — Ты себя слышишь, Лика? Что он тебе наобещал? Что закодировался? Что больше пить не будет? Что понял, как сильно любит тебя и девчонок? Да он тебе это уже сто раз говорил, и каждый раз всё заканчивалось сапогом по голове!
— Не смей оскорблять моего мужа! — закричала Лика, и Ульяна тут же дёрнулась, будто её током ударило, и повернула голову на крик с таким выражением, будто ждала, что сейчас снова начнут бить.
— Твой муж, — медленно, по слогам, проговорила Марина, — твой любимый муж довёл твою младшую дочь до того, что она забыла, как говорить. Ты это понимаешь? Ксюша до сих пор не произнесла ни слова! Ни слова, Лика! А она уже лопотала вовсю, называла тебя «мама», а этого придурка «папа». Теперь она только мычит и смотрит в одну точку. Если ты хочешь, чтобы твои дочери стали психически больными, то вперёд. Только учти: я тогда пойду в суд и буду добиваться лишения тебя родительских прав. Хватит. Ты не справляешься, Лика. Ты больна своей любовью к этому уроду.
Лика побледнела так, что даже синяк, ещё не до конца сошедший со скулы, проступил ярче прежнего. Она рванулась было к сестре, но тут между ними встала Ульяна. Маленькая, худенькая, в том самом розовом платьице, которое ей купила тётя Марина на прошлой неделе, и очень серьёзная, как прокурор на трибуне.
— Мама, — сказала она громко и чётко, — я не хочу возвращаться к папе. Я боюсь папу. Я не хочу, чтобы он опять бил тебя сапогом. Я лучше буду жить у тёти Марины и дяди Тёмы. И Ксюша тоже. Она ещё маленькая и не может сама сказать, что ей тоже страшно. Ты можешь приходить к нам на площадку каждый день. Но домой я не пойду.
И вот тут, случилось то, чего никто не ожидал. Лика, услышав эти слова от старшей дочери вдруг как-то обмякла, села на лавочку, и замерла. Смотрела перед собой, ничего не видя, и только губы дрожали, словно она пыталась что-то сказать, но не могла.
Марина не стала утешать. Взяла девчонок за руки и повела домой, не оборачиваясь. А через час позвонила мужу и сказала:
— Готовь документы. Будем оформлять опеку постоянную. Кажется, только так мы сможем их спасти.
Прошёл ещё месяц. Девчонки жили у Марины и Артема с их собственными сыновьями — восьмилетним Лёшкой и пятилетним Дениской. Дом напоминал детский сад, было тесно, шумно и очень весело. Ульяна, которая поначалу вздрагивала от каждого резкого звука, понемногу оттаяла и уже носилась с мальчишками наперегонки, забывая, что на ней платье, а не штаны. Ксюша по-прежнему молчала, но начала улыбаться, и это уже была победа. Марина каждую неделю возила её к детскому неврологу и психологу, и врачи говорили: «Время, терпение и покой. У ребёнка сильнейшая травма, но вылечить её можно, если исключить источник страха».
Лика приходила каждый день на площадку, и каждый день Марина видела, как сестра смотрит на дочерей с тоской, с такой щемящей болью, что невозможно было оставаться равнодушной. Но вместе с этой болью в Ликиных глазах появилось что-то новое, чего раньше не было. Какая-то мысль, тяжёлая, как булыжник, которую она ворочала в голове день за днём, не решаясь высказать вслух.
Однажды вечером в дверь Марининого дома постучали. Артем, сидевший с мальчишками перед телевизором, крикнул: «Открыто!», и на пороге появилась Лика с какой-то бумагой в руках.
— Можно? — спросила она тихо, и Марина, вышедшая из кухни с полотенцем через плечо, молча кивнула.
— Я хотела при девчонках сказать, — Лика прошла в комнату, села на краешек дивана и подозвала к себе Ульяну и Ксюшу. — Идите сюда, мои хорошие. Мама вам должна кое-что важное сообщить.
Девочки подошли, Ульяна настороженно, Ксюша доверчиво, и встали перед матерью.
— Я подала на развод, — сказала Лика. — Вот, смотрите. Это заявление. Я его сегодня отнесла в суд.
Марина медленно опустилась на стул. Артем выключил телевизор.
— Папа больше с нами не будет жить? — спросила Ульяна, и в её голосе прозвучала не радость даже, а такая осторожная, недоверчивая надежда.
— Нет, моя родная, — Лика протянула к ней руки, и Ульяна бросилась к матери, уткнулась в неё всем телом, затряслась. — Папа больше никого не обидит. Мама была очень глупая и очень слабая, но теперь мама поумнела. Теперь всё будет по-другому. Вы поживёте ещё немного у тёти Марины, пока я не устрою нашу новую жизнь. А потом мы поедем в нашу квартиру, и будем жить только втроём, тихо и спокойно.
— Врёшь? — вдруг спросила Ульяна, отстранившись, и заглянула матери прямо в глаза. — Ты уже говорила, что всё будет хорошо, а потом он опять бил. Ты не ври, мама. Я большая, я не заплачу. Ты только не ври.
Лика не отшатнулась от этих слов. Она приняла их, как принимают горькое, но нужное лекарство.
— Не вру, доча, — сказала она твёрдо. — Я больше никогда тебе не совру. Марин, можно я посижу с ними сегодня? Я хочу им сказку почитать на ночь.
Марина молча кивнула. Случилось почти невозможное, почти чудо. Не сразу, через детские слёзы и через ужас разлуки, но что-то сдвинулось в сестре.
Когда девчонок уложили спать, а Лика ушла, Марина с Артемом долго сидели на крыльце и смотрели, как на город опускаются летние сумерки, пахнущие скошенной травой и нагретой за день пылью.
— Как думаешь, выдержит? — спросила Марина, кутаясь в фланелевую рубаху мужа.
— Должна, — сказал Тёма, закуривая очередную сигарету. — Ради детей должна. Тем более что поддержка у неё есть. Мы ж не бросим.
— Я так зла на неё была, — тихо призналась Марина. — Так зла, что словами не передать. Думала, всё, пропала сестра, с концами ушла в эту яму. А теперь смотрю на неё и понимаю: ей просто страшно было одной остаться. Она ж после мамы всё время за кого-то цеплялась. Сначала за папу, потом за Витька. Одиночества боялась пуще побоев.
— У неё есть мы и девчонки, — сказал Тёма.
Прошло лето, за ним осень. В декабре, под самый Новый год, опеку над девочками вернули Лике, с условием регулярных проверок.
Витька, оставшись без семьи, покатился по наклонной. О нём приходили смутные слухи. То ли завербовался на вахту куда-то на север, то ли сел за драку. Точно никто не знал, да и знать не хотел.
Квартира, доставшаяся Лике от родителей, ожила после ремонта, который они с Мариной сделали вдвоём. Ксюша заговорила. Сначала робко, отдельными слогами, потом словами, а к лету уже вовсю трещала без умолку, и первое полное предложение, которое она выдала, было: «Мама красивая, а тётя Марина добрая».
Лика, услышав это, заплакала, уткнувшись лицом в плечо сестры.
— Прости меня, — шептала она, размазывая слёзы по щекам. — Прости, что я была такой дурой, такой непроходимой, глухой дурой. Я вас всех подвела, я детей чуть не погубила.
— Проехали, — ответила Марина, обнимая сестру в ответ. — Главное, что ты выбралась. Сама. Никто за тебя этот выбор не сделал бы. Я бы только детей спасла. А ты и себя, и их. Так что не реви, а лучше сходи за мороженым.
Жизнь, конечно, не стала идеальной сказкой, в которой все счастливы и всё забыто. Слишком глубокие остались шрамы, слишком долго придётся их залечивать.
Ульяна ещё какое-то время вздрагивала, если кто-то из мужчин на улице резко повышал голос, а Ксюша иногда замолкала посреди игры и смотрела в пространство, будто прислушиваясь к чему-то, чего никто, кроме неё, не слышал. Но теперь каждый такой взгляд перехватывала Лика, обнимала дочь и говорила: «Всё хорошо, зайка, мы дома, мы в безопасности». И Ксюша кивала, доверчиво, как умеют только дети, которые снова научились верить взрослым.
А Марина, наблюдая за ними со стороны, думала о том, что главное не отвернуться вовремя и иметь смелость быть жестокой ради добра.