– Эдик, ты опять у холодильника?
Половина первого ночи. На моей кухне горел только свет изнутри открытой дверцы. Длинная узкая фигура склонилась над миской с винегретом – тем самым винегретом, который я нарезала на завтра, потому что ждала к обеду сестру с племянниками.
Он обернулся. С полным ртом. Ложка торчит наружу, как флаг сдачи.
– Тёть Тамара, я перекусить.
Я молча подошла, забрала миску, поставила обратно на полку. Дверца хлопнула. Свет погас.
– Спокойной ночи, Эдик.
В коридоре я постояла минуту, прижавшись спиной к стене. Слушала, как он шаркает в комнату моей дочери. Как скрипит диван. Как Вероника сонно бормочет что-то.
И думаю: ну всё. Хватит.
Эдик появился в нашей жизни три месяца назад. Вероника привела его на воскресный обед, представила:
– Мам, это Эдуард. Мы встречаемся.
Я тогда обрадовалась. Дочери двадцать четыре, парня серьёзного не было, всё в работе да в подругах. А тут – высокий, в свежей рубашке, руку мне пожал крепко, в глаза смотрит. Сказал, что работает в IT, программист, проекты, удалёнка.
Я поверила. Я же мать. Я хотела поверить.
Через неделю он остался ночевать – «поздно, метро уже не ходит». Через две – «у соседей ремонт, не сплю двое суток». Через три перестал придумывать причины.
А ещё через месяц я открыла свою ванную и увидела рядом с моей зубной щёткой ещё одну. Розовую.
Сначала я подумала, что у меня помрачение. Что я сама её купила и забыла. Сходила в магазин, взяла себе новую. На всякий случай.
Потом до меня дошло. Розовая – Вероникина. Зелёная электрическая – моя. А вот эта чёрная с твёрдой щетиной, нагло прислонившаяся к моей, – Эдика.
Я тогда впервые завела разговор.
– Вер, а Эдик надолго у нас?
Дочь сидела на кухне, листала телефон. Не подняла головы.
– Мам, мы вместе. Это нормально.
– Нормально – это когда люди принимают решение. У вас есть план?
– Поженимся. Потом.
– А пока?
– А пока мы вместе. Мам, ну ты же современная.
Современная. Я-то современная. А вот холодильник у меня старый, девяносто седьмого года, и его содержимое улетает за два дня, хотя раньше нам с Вероникой хватало на неделю.
Я работаю преподавателем в техникуме. Бухучёт, налоги, отчётность. Двадцать восемь лет одно и то же – цифры, столбцы, итоги. И когда дома масло в маслёнке начало пропадать быстрее, чем я успевала его покупать, во мне включился бухгалтер.
Я начала считать.
Первую неделю я просто наблюдала. Молча. Записывала в блокнот, тот самый, где обычно у меня отметки студентов.
Утром: четыре яйца, полпачки сыра, четыре куска хлеба с маслом, две чашки кофе с двумя ложками сахара в каждой. Молоко – почти полстакана в кофе. Литр воды из бутылки, которую я купила накануне.
День: пока я была на работе, исчезли две сосиски, банка шпрот, половина банки кукурузы и большой кусок торта, который я прятала на верхней полке за крупами. Прятала именно из-за этого. Не помогло.
Вечер: пришла Вероника, я приготовила ужин на троих. Эдик съел за себя и ещё за одного. Добавки попросил дважды, причём оба раза с улыбкой – мол, очень вкусно, тёть Тамара.
Ночь: тот самый винегрет.
В пятницу я подвела баланс. Получилось, что за неделю Эдик в одиночку съел продуктов примерно на восемь тысяч рублей. Восемь. Это треть моей доплаты за стаж.
Я отложила блокнот и пошла мыть посуду. Посуду, разумеется, оставил Эдик – тарелка с присохшими макаронами, кружка с чайным пятном, две ложки, вилка. Так каждый день.
Пока я тёрла тарелку, я думала: что делать?
Поговорить с дочерью? Я пробовала. Не слышит. Сказать Эдику прямо? Покивает, скажет «извините, тёть Тамара» – и через два дня всё то же самое.
Выгнать? Дочь устроит сцену, обидится на полгода. Я её знаю.
Значит, надо обхитрить.
Я положила тарелку в сушку, вытерла руки полотенцем и улыбнулась впервые за эту неделю.
Но сначала я решила проверить ещё кое-что. Меня уже три недели грызло одно подозрение.
Утром в субботу за завтраком я как бы между прочим спросила:
– Эдик, а ты в какой компании работаешь? Я Веронике хотела рассказать – у нас в техникуме мальчишка с третьего курса ищет стажировку в IT. Может, у вас есть программа?
Эдик отложил вилку. Помолчал.
– У нас сейчас нет программы стажировок.
– А как компания называется?
– «Дижитал Софт».
– Это где, на Тверской?
– Нет, у нас удалёнка полная. Офис в Москва-Сити, но я там не был.
– Не был?
– Я с регионального набора. Меня нанимали по созвону.
– А руководитель твой кто?
– Артём. Он по-настоящему не Артём, у него фамилия азербайджанская, мы его так зовём.
Я покивала. Налила ему ещё кофе. Промолчала.
После завтрака я открыла свой компьютер и нашла «Дижитал Софт». Такой компании в Москве не существовало. Была «Диджитал Софт Солюшнс» в Краснодаре, но она занималась чугунным литьём и закрылась четыре года назад.
Я закрыла ноутбук, посмотрела в окно. На подоконнике стояла моя герань. Ей лет десять, она крепкая. Я её редко поливаю – она и без меня живёт.
Ладно, подумала я. Будем поливать так, чтобы он сам себя выдал.
В субботу вечером я повесила на холодильник лист бумаги. Распечатала на работе, специально. Заголовок крупным шрифтом: «КАФЕ ТАМАРА. МЕНЮ И ЦЕНЫ».
Дальше – список.
Яичница из двух яиц с сыром – двести рублей.
Бутерброд с маслом – пятьдесят.
Чашка кофе с молоком и сахаром – сто.
Тарелка борща – триста пятьдесят.
Котлета с гарниром – четыреста.
Сосиска отварная – сто восемьдесят.
Кусок торта – двести пятьдесят.
И внизу мелким шрифтом: «Оплата наличными или переводом. Скидки членам семьи – сто процентов».
Эдик увидел это в воскресенье часов в одиннадцать. Я как раз пила чай и читала газету – да, я до сих пор покупаю бумажную, мне так удобнее.
Он подошёл к холодильнику. Замер. Прочитал. Обернулся.
– Тёть Тамара, это что?
– Это меню, – сказала я, не поднимая глаз от газеты.
– А зачем?
– Чтобы ты знал. Тут же не написано, что нельзя есть. Просто цены.
Он постоял. Перечитал.
– А я что, должен платить?
– Не должен. Это же кафе. Сам решаешь. Хочешь – платишь, не хочешь – не ешь.
Эдик хмыкнул. Открыл холодильник. Достал сосиску.
– А Вероника?
– А Вероника – член семьи. Ей скидка сто процентов. Это в самом низу.
Он медленно убрал сосиску обратно. Закрыл холодильник. Постоял.
– Прикольно у вас, тёть Тамара.
– Спасибо, Эдик. Старалась.
Он ушёл в комнату. До обеда не выходил.
В обед я приготовила суп. Вкусный, наваристый, с фрикадельками. На троих. Села с Вероникой за стол. Эдик появился через десять минут, посмотрел на нас, на кастрюлю.
– А мне?
– Эдик, – сказала я, не глядя на него, – ты же видел меню.
Вероника подняла голову. Нахмурилась.
– Мам, что за меню?
– На холодильнике. Сходи, посмотри.
Дочь встала, прошла к холодильнику. Прочитала. Я наблюдала за её лицом. Сначала недоумение, потом улыбка – она решила, что это шутка. Обернулась.
– Мам, ты серьёзно?
– Абсолютно.
– Это же... смешно.
– А мне не смешно, Вер. Я за месяц потратила на еду в три раза больше, чем обычно. Можешь заглянуть в мои чеки, я их храню. Бухгалтер всё-таки.
Эдик стоял посреди кухни. Молчал.
– Мам, ну он же мой парень.
– Я очень рада за тебя, Вер. Парень – загляденье. Но кафе – это кафе. Если он мой зять – у него скидка сто процентов. А пока вы только встречаетесь – извини, цены общие.
Вероника покраснела. Не от стыда – от злости. Я её знаю с роддома, я различаю.
– Мам, это... это унизительно.
– Что унизительно? Платить за еду, которую ты съел? Или есть в чужом доме, ни разу не спросив?
– Это не чужой дом! Это твой дом, мой дом, наш дом!
– Наш, – согласилась я. – Я и говорю – наш. Твой и мой. А Эдик у нас в гостях. Очень долгих гостях, надо заметить.
Эдик кашлянул.
– Тёть Тамара, я могу скинуться на продукты.
– Можешь. И будет очень хорошо.
– Сколько?
Я открыла блокнот. Тот самый.
– За месяц – тридцать две тысячи рублей. По моим расчётам.
Эдик побледнел. Я не выдумываю – реально побледнел. Узкая переносица стала почти белой, а под глазами проступили серые тени.
– Сколько-сколько?
– Тридцать две. Хочешь, покажу расчёты?
– Нет, не надо, – пробормотал он. – Я... я подумаю.
Он ушёл из кухни. Вероника села обратно за стол. Молчала. Я ела суп.
– Мам, – тихо сказала она, – ты неправа.
– Может быть. Но я устала.
Дочь не ответила.
Эдик исчез на два дня. Думала – всё, ушёл, забрал розовую щётку.
Не тут-то было. В среду вечером он вернулся. С пакетом из магазина. Достал из пакета: батон хлеба, пачку макарон, литр молока. Положил в холодильник. Демонстративно.
– Тёть Тамара, я тут продуктов принёс.
– Молодец, Эдик. Спасибо.
– На сколько хватит?
Я посмотрела в пакет. Прикинула.
– На полтора дня. Тебе.
Он поморгал.
– Ну я ж не один ем.
– Эдик. Я и Вероника едим в среднем на полторы тысячи в день. Втроём. Из этого половина – ты. Так что пачка макарон и батон – это твой завтрак.
Он ничего не сказал. Закрыл холодильник. Ушёл.
А я уже знала, что эта история не закончится продуктами.
Потому что во вторник, пока Эдик отсутствовал, мне позвонила Лариса.
Лариса – моя подруга со студенческих времён. Мы вместе учились в финансовом, потом разошлись по разным конторам, но дружбу сохранили. Лариса – женщина наблюдательная. Иногда даже слишком.
– Тамар, – сказала она в трубку, – я тебя расстрою.
– Уже расстроена. Дальше некуда.
– Не зарекайся. Я в субботу была в «Парусе», кафе на Ленинградском. Знаешь?
– Знаю.
– Я там видела парня твоей Вероники.
Я сжала телефон.
– И?
– И не одного. С девушкой. Молодой. Лет двадцати. Сидели за угловым столиком, держались за руки. Целовались, Тамар. Я хотела сначала промолчать, но потом подумала – ты бы мне сказала.
Я долго молчала.
– Ты уверена, что это он?
– Тамар, ну я его на восьмидесятилетии твоего брата видела. Помнишь, в декабре? Высокий, узкий, лицо такое... в общем, я его узнала. И он меня, кажется, нет. Я в шапке была.
– Спасибо, Лариса.
– Тамар, ты Веронике скажешь?
– Не сразу.
– Почему?
– Потому что она не поверит. Скажет, что я выдумываю. Что ты ошиблась. Я её знаю – она его сейчас защищает, как медведица.
– И что ты будешь делать?
Я тогда ещё не знала. Но через пару дней придумала.
– Лариса. Можешь сделать мне одно одолжение?
– Какое?
– В следующую субботу пойди опять в «Парус». В то же время. И если он там – сфотографируй. Незаметно.
– Тамар, я не шпион.
– Я и не прошу шпионить. Просто наведи камеру. Один кадр. Если их там нет – значит, нет, забудь.
Она вздохнула. Согласилась.
В следующую субботу в час дня я получила от Ларисы сообщение: «Они тут». И снимок. Эдик, девушка в светлой кофте, два кофе, два десерта. Девушка наклонилась к нему через стол, он смеётся, его рука у неё на плече.
Я распечатала фотографию. Положила в конверт. Конверт – в коробку с документами. И стала ждать момента.
В пятницу я позвонила Ивану Петровичу.
Иван Петрович живёт двумя этажами выше. Вдовец, на пенсии, бывший инженер с авиационного завода. Мы знакомы лет двенадцать – с тех пор, как он переехал. Иногда я приношу ему пироги. Иногда он мне чинит то кран, то розетку. У нас приятельские отношения.
– Иван Петрович, – сказала я, – мне нужна ваша помощь. Странная.
– Излагай, Тамара Сергеевна.
Я изложила. Иван Петрович посмеялся. Согласился сразу.
– А я думал, ты меня замуж зовёшь, – пошутил он на прощание. – А ты в актёры записываешь. Ну ладно, ладно. Сыграю.
В субботу днём, когда Эдик и Вероника были дома, в дверь позвонили. Я открыла. На пороге стоял Иван Петрович. С блокнотом. В костюме – откуда у него костюм, я не подозревала.
– Добрый день, Тамара Сергеевна. Я по объявлению. Насчёт комнаты.
– Проходите, Иван Петрович.
Я громко – нарочно громко – сказала из коридора:
– Вер, Эдик, у меня смотрят комнату!
Из спальни выглянула Вероника. В пижаме.
– Мам, какую комнату?
– Маленькую. Я подумываю сдать.
– Чего?!
Иван Петрович степенно проходил в коридор, снимал пальто, осматривался.
– Хорошая квартира, – сказал он. – Светлая. Это и есть та комната?
– Да, – сказала я и открыла дверь в спальню дочери.
В спальне на разобранной постели сидел Эдик. В трусах и футболке с надписью «Game Over». С телефоном в руках. Увидел Ивана Петровича, чуть не свалился с кровати.
– Это... это что?
– Это претендент на комнату, – спокойно сказала я. – Иван Петрович, проходите, смотрите.
Иван Петрович вошёл, обвёл комнату взглядом инженера. Открыл блокнот.
– Так. Двенадцать метров. Окно на восток – это хорошо. Шкаф ваш или мой?
– Мой пока. Уберём, если что.
– Двадцать пять тысяч в месяц вас устроит?
– Устроит.
Вероника стояла в коридоре, смотрела на эту сцену с открытым ртом.
– Мам! Ты что делаешь?!
– Вер, я тебе говорила. На еду в этом месяце ушло вдвое больше. Пенсии не хватает. Я сдаю комнату.
– А мы... а Эдик где будет?
– Эдик? Эдик – у себя. У него же есть своя квартира. Или у родителей. Я не знаю, я там не была.
Эдик встал с кровати. Поспешно натягивал джинсы.
– Тёть Тамара, давайте обсудим...
– А чего обсуждать, Эдик? Я не знала, что вы планируете жить тут постоянно. Если так – давайте обсудим бюджет. Аренда квартиры в этом районе – пятьдесят тысяч. Двушка. Делим на троих – по семнадцать тысяч с человека. Плюс коммунальные – четыре. Плюс еда – пятнадцать на человека. Итого тридцать шесть тысяч с тебя в месяц. Деньги переводом или наличными?
– У меня... у меня нет таких денег сейчас.
– Странно. Ты же программист в IT. Удалёнка. Хорошие проекты, говорил.
– Тёть Тамара, ну вы понимаете...
Я повернулась к дочери. Вероника стояла бледная.
– Вер, у твоего парня сколько зарплата?
– Я... не знаю точно. Он не говорил.
– А он тебя содержит? Подарки делает? Цветы?
– Иногда...
– А ты ему деньги даёшь?
Молчание.
– Вер. Я вижу, как ты переводишь. У меня твоя карта привязана к моему телефону, ты сама просила, помнишь? «Мам, мало ли». Я случайно заметила – ты ему пятнадцать тысяч на прошлой неделе перевела. И до этого – десять. И ещё раньше – двадцать.
Вероника побледнела сильнее.
– Это... это для бизнеса. Он мне отдаст. Он же стартап...
– Какой стартап, Вер?
– Он... в IT...
– А где работает? В какой конторе? Должность?
Дочь молчала.
– Я тоже не знаю, – сказала я. – Хотя три месяца спрашиваю. И знаю одно: компании, которую он мне назвал, не существует. Я проверила.
Иван Петрович тихонько кашлянул.
– Тамара Сергеевна, я, наверное, пойду. Перезвоните, как будете готовы.
– Спасибо, Иван Петрович. Я провожу.
Я проводила. У двери он мне тихо сказал:
– Тамар, ты держись. Я тут, наверху. Что надо – зови.
Я кивнула. Закрыла дверь. Вернулась в коридор. Эдик и Вероника стояли там же. Эдик – уже в свитере, рюкзак на полу.
– Тёть Тамара, я думаю, мне лучше уйти.
– Думайте, Эдик. Я не держу.
– Можно я заберу свои вещи?
– Конечно. Сумка у тебя в углу. Зубная щётка в ванной.
Он пошёл в комнату. Вероника – за ним.
Я села на табурет в коридоре. И ждала.
Минут через двадцать Эдик вышел с рюкзаком и пакетом. Не посмотрел на меня. Просто открыл дверь и ушёл.
Вероника закрыла за ним. Прислонилась спиной к двери. Смотрела на пол.
– Мам.
– Что, доча?
– Зачем ты так?
– Как?
– При нём... при чужом человеке...
– Иван Петрович не чужой. И никакой комнаты я не сдаю. Это я придумала.
Она подняла голову.
– Зачем?
– Чтобы понять. Платит ли он за то, что у него есть. Или просто берёт. И берёт у тебя тоже.
– Он не берёт, мам. Я сама даю.
– Вер. Сядь.
Мы прошли на кухню. Я достала из шкафа коробку, в которой у меня лежат документы. Из коробки – конверт. Из конверта – распечатки. Я готовилась.
– Это что? – спросила дочь.
– Это твои переводы за три месяца. С твоей карты на его. Сорок семь тысяч.
– Я знаю.
– А это, – я положила сверху второй лист, – фотография. Сделана подругой Ларисы в субботу прошлую. Извини, я попросила. Не сразу решилась.
На фотографии Эдик. В кафе. С девушкой. Она ему что-то говорит, наклонившись, он смеётся, рука его на её плече.
Вероника смотрела на фотографию долго. Я молчала.
Потом она положила лист на стол. Аккуратно, как стекло.
– Это могла быть подруга.
– Могла. А могла – не подруга. Вер, я не настаиваю. Хочешь – позвони ему. Спроси.
Она не позвонила. Она пошла в свою комнату. Закрыла дверь. Я слышала, что она плачет. Тихо, как умеет – она всегда плакала тихо, ещё с детства.
Я не пошла к ней. Понимала: сейчас не нужно. Сейчас она должна сама.
Я заварила чай. Села на кухне. На холодильнике всё ещё висело моё «меню». Я подумала и сняла его. Аккуратно сложила, убрала в ящик. Может, пригодится ещё кому. Какой-нибудь подруге, у которой та же беда.
Эдик звонил Веронике три дня. Я не лезла. Слышала из-за двери – дочь то отвечала коротко, то молчала, то плакала. На четвёртый день она вышла. Без следа макияжа. С маленькой ямочкой на левой щеке – она у Вероники появляется, только когда дочь улыбается слабо. И сейчас она улыбалась слабо.
– Мам.
– Что?
– Я с ним разорвала.
Я ничего не сказала. Просто кивнула.
– У него действительно есть другая. И ещё одна. Кажется, не две, а три. Я не разбиралась.
– Ясно.
– И денег мне не вернёт. Не из чего. У него вообще нет работы. Он год не работает. Жил у меня... ну у нас.
– Доча, иди сюда.
Она подошла. Я её обняла. Не говорила ничего. Знала: слова сейчас лишние.
Она проплакала минут двадцать. Потом отстранилась, вытерла лицо рукавом.
– Мам, прости меня.
– За что?
– За всё. Что я тебя не слушала. Что я была дурой.
– Вер. Тебе двадцать четыре. Ты ещё много кем будешь. И умной, и дурой. Это нормально.
– А ты?
– А я тут. Никуда не денусь.
Она снова улыбнулась слабо. Ямочка снова появилась.
– Мам, я есть хочу. Я три дня почти не ела.
– Идём.
Мы пошли на кухню. Я открыла холодильник – тот самый, девяносто седьмого года. Он был полупустой. Я давно не покупала особо: всё равно бы съели.
– Картошка есть. Яйца. Сыр. Хочешь омлет с картошкой?
– Хочу.
Я начала резать картошку. Вероника села на табурет. Смотрела.
– Мам.
– Что?
– А ты как догадалась?
– О чём?
– Что он... всё это.
Я подумала.
– Доча. Мужчина, который любит женщину, – он за неё платит. Не всегда деньгами. Но всегда чем-то – временем, заботой, усилием. Он что-то отдаёт. А который только берёт – тот не любит. Это не сложно. Это арифметика.
– Бухгалтер ты у меня.
– Бухгалтер. Двадцать восемь лет.
Картошка зашипела на сковородке. Я разбила яйца, посолила.
– Мам.
– Что?
– А тот, ну Иван Петрович. Он правда тебе не комнату смотрел?
– Не комнату.
– А чего тогда пришёл?
– Помочь. Я его попросила, он согласился. Он хороший человек.
– А ему сколько лет?
– Шестьдесят восемь.
– Хм.
– Что «хм»?
– Ничего, мам.
Она улыбнулась шире. Я сделала вид, что не заметила.
Прошёл месяц.
Эдик не появлялся. Звонил пару раз дочери, она не отвечала. Потом перестал звонить.
Вероника устроилась на вторую подработку – вечерами, репетиторство по математике. Сказала, что хочет накопить, пожить отдельно. Не сразу. Может быть, к следующей осени.
– Мам, ты не обижаешься?
– На что?
– Что я уеду.
– Доча, я тебя для этого и растила. Чтоб ты выросла и жила своей жизнью. А я – свою.
Иван Петрович стал заходить чаще. То лампочку поменять, то форточку отрегулировать. То принесёт мне книгу, то я ему пирог. Однажды мы пошли в кино. Просто так, на дневной сеанс. Картина была средняя, мы оба задремали. Вышли смущённые, как студенты.
Вероника посматривала на это с интересом. Молчала. Иногда улыбалась.
И вот в один из вечеров, опять полночь, я опять услышала шорох на кухне. Привычно встала, надела халат, вышла.
На кухне горел свет из открытого холодильника. Над миской – Вероника. С ложкой. С полным ртом.
– Доча, ты что?
– Мам, я просто перекусить.
Я подошла. Заглянула в миску. Винегрет. Я нарезала его на завтра – ждала сестру с племянниками.
– Вер.
– Что, мам?
– А может, нам кафе открыть?
Она посмотрела на меня. Не сразу поняла. Потом захохотала.
Хохотала минут пять. Я сидела рядом, смотрела на неё и думала: ну вот. Жива. Прошла. Будет ещё много всякого, и хорошего, и плохого. Но она жива, и я жива, и винегрет есть.
Хорошее это слово – «есть».
Я закрыла холодильник. Свет погас. В коридоре было темно. Где-то наверху, у Ивана Петровича, тоже горел свет. Я знала, потому что выходила за хлебом утром и видела окно.
– Мам, – сказала Вероника, – а Иван Петрович тебе нравится?
– Доча.
– Что?
– Спи иди.
Она пошла. Я ещё посидела на кухне. С тарелкой винегрета. Решила, что сестра завтра обойдётся.
Я заслужила.