Встречался с ней полгода. Шесть месяцев – кафе, кино, прогулки, два раза вместе на дачу к моей сестре. Всё было ровно. Без скандалов, без надрыва. Марина – тридцать восемь, бухгалтер, разведена, дочь живёт у её матери в Туле. Я – Андрей, сорок два, инженер, тоже разведён, восемь лет один в трёшке на третьем этаже.
В середине апреля я предложил ей перевезти вещи. Она привезла два чемодана и коробку с косметикой. Поставила свои чашки рядом с моими. Повесила халат на крючок в ванной. Я смотрел и думал: вот так оно и должно быть. В сорок два уже не хочется один.
На второй день она достала из шкафа мой свитер крупной вязки – тёмно-серый, мать вязала за год до смерти.
– Андрюш, это куда?
– На меня.
– Бабский же. Колется небось.
– Не колется.
Она пожала плечами, положила обратно. Но как-то аккуратно, двумя пальцами, как будто тряпку поднимает.
На третий день начался «порядок». Марина встала в семь, открыла шкафы на кухне и сказала: «Тут такое надо разбирать». Я ушёл на работу, вечером пришёл – у меня в кухне нет банок с крупой. Совсем. Стоят какие-то квадратные контейнеры с этикетками: «гречка», «рис», «пшено». А мои банки, в которых ещё мать держала муку, – нет.
– Я выбросила. Грязь же по краям.
– Это мамины банки.
– Андрюш, ну ты как ребёнок. Купим новые, красивые. И вообще, у тебя тут такой бардак под мойкой, я три часа выгребала.
Я промолчал. Достал из бара свою синюю кружку с трещиной у ручки, налил чаю. Кружка стояла теперь на верхней полке, среди новых, белых, одинаковых. Я переставил её обратно вниз. Молча. Марина смотрела.
– Ну ладно, – сказала она. – Кружку оставим.
Я ничего не ответил.
К концу третьего дня в подъезде у мусорки стояло четырнадцать пакетов и три коробки. Я считал. Четырнадцать чёрных пакетов за три дня в маленькой кухне и трёхкомнатной квартире, где жил один взрослый мужик. Что там можно было набрать на четырнадцать пакетов, я не понимал. Я ходил по квартире и не узнавал её. Журнальный столик стоял у другой стены. Кресло, в котором я смотрел футбол двенадцать лет, переехало в угол, к окну, где сквозило. Икона в зале на полке – маленькая, тёмная, в простом окладе – была переставлена за фотографию её дочери Алисы. Только Алисы и видно.
Я подвинул икону обратно вперёд. Поставил кресло на старое место. Марина пришла из ванной, увидела, ничего не сказала. Только губы поджала.
А на четвёртый день она добралась до шкафа.
────────────────────────────────────────
Я пришёл с работы в семь вечера. Марина встретила в коридоре, в моём фартуке, с улыбкой.
– Я тебе сюрприз. Шкаф в спальне разобрала. Там такое было, Андрюш, ты бы видел. Старые рубашки, какая-то куртка с восьмидесятых, тряпки. Я всё вынесла.
Я не сразу понял. Снял ботинки. Пошёл в спальню. Открыл шкаф. Полок стало две вместо четырёх. На вешалках – ровный ряд моих рубашек, отжатый в одну сторону, и её платья. А куртки нет.
Куртка была отцовская. Кожаная, тёмно-коричневая, с потёртым воротником. Отец носил её до девяносто девятого года, до больницы. После похорон я повесил её в шкаф и не трогал двадцать семь лет. Иногда доставал, держал в руках. Запаха давно нет, но всё равно достанешь, постоишь – и легче.
– Где куртка? – спросил я.
– Какая?
– Кожаная. Тёмная.
– А, эта рухлядь? На помойку. Андрюш, ну ей сто лет, она вся потрескалась, в шкафу место занимала.
Я надел ботинки обратно. Молча. Спустился на первый этаж, вышел во двор. Мусорные баки стояли за домом, у трансформаторной будки. Уже темнело. Я подошёл, открыл крышку первого бака. Сверху – пакеты, какие-то ящики из-под фруктов. Я начал доставать. Соседка с шестого этажа прошла мимо с собакой, оглянулась. Я не отвернулся.
Куртка лежала во втором баке, под чьим-то старым пуховиком. Я вытащил, отряхнул. На рукаве – пятно от чего-то жирного. Я свернул куртку, поднялся к себе, повесил её на стул в спальне у Марины перед глазами.
– Эта куртка – моего отца, – сказал я ровно. – Двадцать семь лет в шкафу. Если ты ещё раз тронешь его вещи или мамины – без обсуждения. Понятно?
Марина смотрела на пятно. Потом на меня. Потом усмехнулась.
– Андрей, ну ты серьёзно? Из помойки? Ты будешь её хранить?
– Буду.
– Это не нормально.
– Это моё.
Она ушла на кухню, хлопнула дверцей холодильника. Я повесил куртку обратно в шкаф, на то же место, что и двадцать семь лет назад. Сел на край кровати в свитере, который мне связала мать, и долго смотрел на дверь шкафа.
Через час Марина зашла, села рядом. Положила руку мне на колено.
– Ну прости. Я не знала. Ты мне просто не говорил.
– Я не обязан говорить про каждую тряпку в своём доме.
– В нашем.
Я повернул голову, посмотрел на неё. Она убрала руку. Встала, ушла в ванную. Из крана зашумела вода.
В тот вечер я первый раз подумал, что зря я её сюда позвал. Подумал и тут же отогнал. Полгода же. Полгода всё было нормально. Бывает. Притираются люди.
А ещё через два дня в дверь позвонили.
────────────────────────────────────────
Стояла Нина Петровна. Мама Марины. Шестьдесят четыре года, невысокая, плотная, в светлом плаще. Рядом с ней – три чемодана на колёсиках. Один большой, два средних. И сумка через плечо.
– Здравствуйте, Андрей. А Маринка не предупредила?
Не предупредила. Я отступил в коридор. Марина выскочила из кухни, обняла мать.
– Мам, ну ты доехала! Андрюш, я тебе вечером расскажу, у мамы там ремонт затягивается, она поживёт у нас пару недель.
Пара недель. Три чемодана. Сумка. Я посмотрел на Марину. Марина смотрела на мать, на меня и снова на мать.
– Не пару, – сказала Нина Петровна. – Я думаю, до конца мая. Там у меня штукатурку ещё не сняли.
Конец мая. Я машинально посчитал – почти месяц. Месяц. С человеком, которого я видел два раза в жизни. На свадьбе сестры Марины в августе и один раз в видеозвонке. Месяц.
– Марина, – сказал я. – Можно тебя на кухню?
– Андрюш, ну неудобно. Мама с дороги.
– На минуту.
Мы вышли. Я закрыл дверь.
– Ты со мной обсуждала?
– Андрюш, ну а как я ей откажу? Это же мама. Ремонт. Ей жить негде.
– У неё есть подруги. У неё есть сестра под Тулой. У неё ты есть, дочь, – но у тебя комната в Туле, ты сама её сдаёшь. Я понял, да? Поэтому она едет ко мне.
Марина уставилась в стену.
– Не к тебе. К нам.
– Марина, мы живём вместе шесть дней.
– И что?
– То, что я не подписывался селить её мать на месяц.
– Я с тобой это обсужу потом. Сейчас она в коридоре.
Я кивнул. Открыл дверь. Прошёл в коридор. Нина Петровна сидела на пуфике, разувалась.
– Нина Петровна, у меня к вам предложение, – сказал я. – Тут рядом, на Промышленной, гостиница «Заря». Спокойно, чисто, завтрак включён. Я забронирую вам три ночи за свой счёт. За эти три ночи мы с Мариной всё обсудим и решим – или вы переезжаете к нам, или ищете другое жильё на этот месяц. Согласны?
Нина Петровна замерла со вторым ботинком в руках.
– Маринка?
– Мама, не вмешивайся, – тихо сказала Марина. – Андрей, ты серьёзно?
– Серьёзно. Такси через двадцать минут. Я уже вызвал.
Я не вызвал. Но достал телефон и при них заказал такси. Через двадцать одну минуту Нина Петровна с тремя чемоданами уехала в «Зарю». Я заплатил за машину и за три ночи вперёд. Марина не вышла её провожать. Сидела на кухне, курила в форточку, хотя не курила никогда.
– Я поняла, – сказала она, когда я зашёл. – Ты не хочешь, чтобы у меня была семья.
– Я не хочу, чтобы у меня в коридоре стояли три чужих чемодана без моего ведома.
– Чужих?
– Чужих, Марина. Я твою маму видел дважды. Это нормально – не пускать чужого человека к себе на месяц без обсуждения. И ты должна была это знать.
Она затушила сигарету о подоконник. Я молча принёс пепельницу.
На следующее утро я пошёл на работу. На проходной меня встретил Сергей из соседнего цеха.
– Серёг, поздравляю! Когда?
– С чем?
– Ну ты даёшь. Невеста твоя мне вчера в соцсетях написала. Пригласила на свадьбу. И Таньке нашей из бухгалтерии. И, говорит, Володе ещё. Всем по списку, кто на твоей странице есть.
Я кивнул, прошёл дальше. В цеху Володя хлопнул по плечу, спросил, на какое число. Танька из бухгалтерии помахала из окошка. Я зашёл в кабинет, сел. На столе телефон. Семь сообщений в мессенджере. Все – поздравления. Одно от моей сестры Ольги: «Андрюш, ты совсем сдурел? Ты с этой Мариной полгода встречался, я её ни разу не видела, а она мне пишет про свадьбу в июне и просит выбрать платье подружки невесты. Ты вообще в курсе?»
Я не был в курсе.
Я вернулся вечером с работы, открыл ноутбук, зашёл в свой банковский кабинет. Развернул экран к ней.
– Марина, посмотри. Двести тридцать тысяч. Это всё, что у меня есть на счёте.
Она посмотрела.
– И что?
– Ты вчера прислала мне ссылку на ресторан «Палаццо». Я открыл их сайт. Минимальный банкет на пятьдесят человек – восемьсот тысяч. Без ведущего, без фотографа, без платья, без колец. Где я возьму восемьсот тысяч?
– Возьмёшь кредит, у тебя зарплата нормальная.
– Я не возьму кредит на свадьбу с женщиной, которая живёт у меня девять дней.
Она встала. Подошла к окну. Долго молчала.
– Ты, оказывается, скряга. И трус.
– Возможно. Но прежде чем приглашать семь моих коллег и мою сестру на свадьбу, ты могла спросить меня. Это не вопрос денег. Это вопрос – ты вообще со мной говорить собираешься или сама всё за двоих решишь?
– Я хотела сюрприз.
– Сюрприз получился.
────────────────────────────────────────
Прошло ещё три дня. Нина Петровна вернулась в Тулу – оказалось, у неё там и квартира своя, и ремонт – миф. Это Марина сама придумала. Я узнал случайно, услышав их телефонный разговор: «Мама, я ему сказала, что у тебя ремонт. Так что подыграй».
Я не стал спорить. Просто запомнил.
В пятницу, на четырнадцатый день её жизни в моей квартире, я пришёл с работы поздно, около десяти. Марина спала. На кухонном столе стоял ужин – остывший макароны и котлеты. Я разогрел, поел. Пошёл в зал.
Полка с книгами. На полке – фотография родителей в простой деревянной рамке. Раньше рядом, левее, стояла маленькая икона в потемневшем окладе. Икона Казанской Божьей Матери. Доставшаяся бабушке от её матери. Маме – от бабушки. Мне – от мамы, четыре года назад, за месяц до её смерти. Восемьдесят лет в семье. Тёмная, потрескавшаяся, с облупившейся позолотой.
Иконы не было.
Я обошёл квартиру. Открыл тумбочки. Заглянул в шкаф. Зашёл в спальню, тихо, чтобы не разбудить. На прикроватной тумбочке у Марины – её косметичка, журнал. Иконы нет.
Я разбудил её.
– Где икона?
Она долго моргала, спросонья.
– Какая?
– Со средней полки в зале. Тёмная. Маленькая.
– А, эта? Я её убрала. Андрюш, она же страшная такая, чёрная вся, как закопчённая. Я хотела сегодня сказать – давай нормальную купим, серебряную, в магазине при храме. Ты же верующий, я понимаю.
– Где она сейчас?
– Я её выбросила. В мусоропровод. Утром.
Я постоял у кровати секунд десять. Потом вышел. Спустился по лестнице на первый этаж. Мусоропровод чистят по средам и субботам. Сегодня пятница, поздний вечер. Я открыл железную дверь к контейнеру. Свет от лампы под потолком – жёлтый, тусклый. Контейнер полный. Я подтянул резиновые перчатки, которые взял на кухне. И начал.
Я доставал пакеты по одному. Развязывал. Перебирал. Картофельные очистки, бутылки, бумага, какие-то тряпки. Запах. Час. Полтора. Я нашёл её на самом дне. В пакете с яблочными огрызками. Икона лежала ликом вниз. Я вытащил, обтёр краем своей рубашки. Оклад был треснут в двух местах – видимо, бросила сверху. Краска на правом углу осыпалась. Лик – цел.
Я поднялся домой. Прошёл в ванную. Долго мыл руки. Поставил икону на полку, где она стояла восемьдесят лет в нашей семье и четыре года в моей квартире.
Потом сел за кухонный стол и открыл приложение такси. Заказал машину на половину второго ночи. Багажник большой.
Зашёл в спальню. Включил свет.
– Марина, вставай. Собирайся.
– Что?
– Собирайся. Бери всё, что привезла. У тебя два часа.
Она села на кровати.
– Андрей. Ты с ума сошёл? Из-за иконки?
– Из-за иконки. И из-за куртки. И из-за маминых банок. И из-за того, что ты пригласила на свадьбу моих коллег раньше, чем сказала мне. И из-за твоей мамы с тремя чемоданами. И из-за того, что ты соврала про ремонт. И из-за того, что за четырнадцать дней ты выбросила из этой квартиры больше, чем я за восемь лет одиночества. Собирайся.
– Сейчас половина двенадцатого.
– Такси в половине второго. Я заплачу за дорогу. Куда поедешь – в гостиницу, к сестре, в Тулу к маме – решай сама.
– Андрей, мы поговорим утром.
– Мы поговорили четыре раза. Ты не слышишь. Собирайся.
Она заплакала. Я вышел из спальни и сел в кресло, в то самое, что переставил обратно на старое место недели полторы назад. Сидел и ждал. Из спальни – звуки чемоданных молний, шорох вешалок. Через сорок минут она вышла, с глазами в туши.
– Ты пожалеешь.
– Возможно.
– Я тебе никогда не прощу.
– И не надо.
В час пятьдесят восемь приехало такси. Я снёс её два чемодана и сумку. Заплатил водителю за маршрут до её сестры – она в итоге назвала адрес сестры. Закрыл дверь. Поднялся.
В квартире пахло мусоропроводом. Я открыл все окна. Долго стоял у полки в зале, смотрел на тёмную доску с осыпавшейся позолотой.
────────────────────────────────────────
На кухне снова стоит моя кружка. Та самая, синяя, с трещиной у ручки. Банки с крупой я докупил – обычные, прозрачные, без этикеток. Кресло у телевизора. Куртка отца в шкафу. Икона на полке.
Марина звонила трижды. Я не отвечал. Потом перестала. Зато начала звонить Нина Петровна – один раз кричала, второй раз плакала, третий раз сказала, что я погубил её дочь, что в тридцать восемь у Марины уже не будет шансов, что я взрослый мужик и должен был потерпеть, ведь Марина «просто старалась». Я слушал молча, потом положил трубку.
Сестра моя, Ольга, приехала через неделю. Сидела на кухне, пила чай, качала головой.
– Андрюш, ну две недели. Две недели. Может, она просто волновалась, хотела как лучше. А ты её – ночью, с такси, как преступницу.
– Оль. За две недели она выкинула отцовскую куртку, выгнала меня из моего кресла, привела на месяц свою мать без моего ведома, разослала семи моим коллегам сообщения про свадьбу, попросила восемьсот тысяч, которых у меня нет, и в конце выбросила в мусоропровод бабушкину икону. Что мне нужно было ещё подождать?
Ольга молчала.
– Если бы она это начала через полгода, – сказала она наконец. – Если бы. Тогда я бы поняла. Но за две недели. Андрюш, она же напоказ старалась. Может, испугалась, что один раз даст слабину – и навсегда останется одна?
– Я не психолог. Я инженер. Я знаю одно – человек, который выбрасывает из чужого дома вещи, к которым его не подпускали, не лучше станет через полгода. Он станет смелее.
Ольга кивнула. Допила чай. Уехала.
Марина теперь рассказывает всем общим знакомым, что я психопат, скряга, не способен на нормальные отношения и что она «чудом сбежала». Двое моих друзей перестали звонить. Один написал, что я «жесток с женщинами». Я не ответил.
А я сплю спокойно. Восьмой час подряд. Впервые за месяцы. Утром просыпаюсь – в квартире тихо, на полке стоит тёмная маленькая икона, на стуле висит свитер крупной вязки. И всё на своих местах.
Шесть месяцев свиданий – это срок узнать человека, или две недели её рук на моих полках перевесили все полгода кафе и кино? Восемьдесят лет иконе и два часа на сборы – какая из этих цифр должна была меня остановить? А вы бы на её чемоданах продержались до пятнадцатого дня – или вынесли бы их уже на седьмой?