– Марин, а у вас тут как в музее, – Карина прошлась по коридору в туфлях, оставляя на ламинате серые следы. – Ничего лишнего. У нормальных людей хоть фоточки на стенах, хоть магнитики.
Я стояла у входа с двумя пакетами из «Магнита». Артём заносил чемоданы – четыре штуки, на «недельку отдохнуть», как он написал в смс позавчера. Лёва уже бегал по гостиной, Соня сидела на моём кресле и пыталась оторвать кисточку с пледа. С серого, бабушкиного. Того самого, который мама отдала мне после похорон, в две тысячи семнадцатом, и сказала: «Маринка, береги, она его сорок лет вязала».
Семь лет мы с Сергеем тянем ипотеку на эту двушку. Семь лет каждый месяц – почти половина моей зарплаты. До покупки копили четыре года, ели гречку и не ездили никуда дальше дачи. Поэтому квартира у нас, может, и без магнитиков, но своя. Каждый ламинат – свой. Каждый угол – заработан.
– Карина, ты бы хоть тапки надела, – сказала я ровно, как могла. – Вон, в шкафу гостевые.
– Ой, да я босиком люблю, – она махнула рукой и пошла на кухню. – Артём, иди сюда, посмотри, у них тут какая-то сахарница на видном месте, бабушкина прямо. Я её уберу, а то ребёнок схватит.
Я зашла за ней. Сахарница, между прочим, моя – ещё свекровь подарила на свадьбу. Стояла на полке семь лет, никому не мешала, никаких детей не калечила. Карина уже тянулась к ней длинными коралловыми ногтями.
– Поставь, – сказала я.
– Что?
– Сахарницу. Поставь обратно. На этой кухне командую я. Все ставлю там, где привыкла. Хочешь чай – я налью.
Карина посмотрела на меня так, будто я первый раз в жизни заговорила. Браслеты её звякнули. За спиной хихикнул Артём – неловко, как в детстве, когда мама ругала именно его, а виноват был кто-то другой.
– Маринка, ну ты чего, – сказал он. – Карина же по-доброму. Дети маленькие, мало ли что.
– Лёва, пять лет. Соня, три. Не младенцы. А сахарница стоит высоко, нужно стул подставить. Не подставят.
Артём пожал плечами и вышел. Я повернулась к шкафчику и стала разбирать пакеты. Спиной чувствовала, как Карина смотрит. Долго. Потом услышала, как она громко сказала мужу в коридоре: «Видал? Сестрица твоя как была сухарём, так и осталась».
К вечеру я уже считала про себя. Четыре раза за один первый вечер Карина сказала, как мне жить. Не вешать сушилку в ванной – «у нормальных людей сушилка на балконе». Не ставить мыло в мыльницу – «там же бактерии плодятся». Не варить рис в кастрюле – «есть же мультиварка, чего ты как из деревни». И не закрывать дверь в спальню – «дети могут испугаться, что вы там делаете».
Сергей в коридоре чинил замок на чемодане Артёма – у того что-то заело. Я подошла, тронула за плечо. Он поднял глаза.
– Сколько они приехали?
– Сказал, на недельку.
– Сергей, у нас понедельник. Шесть дней.
– Знаю.
Он сжал губы и ничего не добавил. Мой муж умеет молчать так, что я слышу каждую мысль. И мысль была одна: терпи. Брат всё-таки.
Я ушла в спальню. Бабушкин плед лежал на кресле, чуть сбился – Соня его всё-таки потянула. Я поправила, разгладила бахрому. Сорок лет вязала. Сорок зим. Пять детей, восемь внуков, и я – единственная, кому достался этот плед. Я знала, почему. Я одна заезжала к ней каждое воскресенье последние три года её жизни. Без всякой Карины и без её детей.
Я закрыла дверь спальни. Через щель было слышно, как Лёва прыгает на нашем диване в гостиной, и как Карина не делает ему замечания. Утром, когда я зашла застелить гостевую кровать, обнаружила, что Карина уже всё переделала по-своему. Сняла моё бельё. Постелила своё – какое-то цветастое, привезла с собой. Моё свернула и кинула на стул.
«Своё привычней», – сказала она, проходя мимо.
────────────────────────────────────────
Второй день начался с шоколада.
Соня сидела на моём кресле в спальне, я заходила за свитером и увидела. Маленькие руки, перепачканные «Алёнкой», и серый бабушкин плед под этими руками. Сорок лет вязания, ровно семь широких полос вытерты тремя пальцами. Коричневый размазан длинной диагональю.
Я выдохнула. Подняла Соню. Поставила на пол.
– Карина, – позвала я, не повышая голос. – Зайди.
Карина пришла с чашкой кофе, в моём халате – да, в моём, синем, с вешалки сняла, я даже не сразу поняла. Посмотрела на плед, посмотрела на дочь.
– Ну дети же. Постираешь. Подумаешь, плед.
– Это бабушкин плед. Маминой мамы. Сорок лет вязала.
– Тем более старый, – засмеялась она. – Пора уже в шкаф убрать. А ребёнок что, не имеет права испачкаться?
Я ничего не сказала. Унесла плед в ванную, замочила в прохладной воде с пятновыводителем. Стояла над тазом и смотрела, как коричневая муть расходится в воде. Бабушка умерла зимой две тысячи семнадцатого. Девять лет назад. И за девять лет – ни одного пятна. Ни Сергей, ни я. Ни даже на даче, где плед валялся на крыльце.
Это был только завтрак.
После обеда Лёва, оставленный без присмотра в гостиной, нашёл напольный горшок с маминым фикусом. Тем самым, который мама привезла нам в две тысячи двадцатом, когда заболела и поняла, что не довезёт его. «Маринка, мне врачи запрещают тяжёлое, забери. Он со мной с восемьдесят третьего, не дай ему пропасть». Шесть лет фикус стоял у окна. Я с ним разговаривала. Серьёзно. Подкармливала, протирала листья мокрой ваткой.
Лёва скатил горшок с тумбы. Керамика лопнула, земля высыпалась, фикус лёг на бок, корни – голые, белые, в воздухе.
Я стояла в дверях гостиной. Артём сидел на диване с телефоном, поднял голову. Посмотрел на сына, на горшок, на меня. И засмеялся.
– Ну, мать порадуется, – сказал он. – Скажешь, что ты его уморила, ничего.
Я подошла к фикусу. Села на корточки. Подняла. Корни уже подсыхали – земля высыпалась почти вся. Я знала про фикусы. Час, ну два – и всё.
– Артём, – сказала я. – Это мамин фикус. С восемьдесят третьего года. Она тебе его не отдала, потому что у тебя дети маленькие, он бы у тебя месяца не прожил. Это её последняя живая вещь, понимаешь? Она его сама в Сухуми везла в багажнике.
– Маринка, ты чего, фикус же. В магазине новый купим, какие проблемы.
– Не купим. Этот – тот самый. Других таких нет.
Я повернулась к нему. Сергей уже шёл из кухни с совком.
– Артём, – повторила я. – Горшок керамический, ручная работа, восемь тысяч. Я смотрела такой в прошлом году. Заплати или забирай осколки с собой, на память. Любой вариант.
Артём перестал улыбаться.
– Ты серьёзно? Из-за горшка?
– Из-за фикуса. Горшок – так, до кучи.
Карина появилась в проходе.
– Маринка, ты совсем озверела? Восемь тысяч с ребёнка? С племянника родного?
– С брата.
Сергей молча мёл землю. Лёва сидел на полу и хныкал – не от вины, а потому что у него отобрали что-то интересное. Я взяла фикус, отнесла на кухню, поставила в банку с водой – авось корни схватятся. Не схватились. Я ещё не знала, но – не схватятся.
Вечером, когда мы убирались, Карина шла мимо меня по коридору с зубной щёткой и громко, чтобы услышал муж в гостиной, сказала:
– Знаешь, Артём, в спальне у них кровать огромная. Двуспалка. А у нас раскладушка скрипит, Соня всю ночь ворочается. Может, мы у вас в спальне поспим, а вы тут? Шучу, конечно.
Шутку я не оценила.
────────────────────────────────────────
Третий день. Среда. Лена пришла в обед – моя подруга со школы, мы виделись раз в две недели, она знала про приезд брата, но я не отменила. Не хотелось.
Лена принесла торт, я заварила чай – обычный, чёрный, в моём белом чайнике. Поставила на стол наши чашки и блюдца. Карина уже сидела за столом, ела борщ, который я сварила утром. Артём с детьми ушёл гулять в парк – впервые за три дня я выдохнула.
И тут Карина решила, что Лена – её аудитория.
– Лен, а ты давно Маринку знаешь?
– С восьмого класса, – сказала Лена и улыбнулась мне.
– Слушай, расскажи – она всегда такая была? Скупердяйка?
Я замерла с чайником в руке. Лена тоже застыла.
– В смысле? – переспросила она.
– Ну смотри. Мы приехали в гости, родня всё-таки. Она нас три дня кормит «Дошираком» каким-то.
– Карина. Я три дня варю борщ, котлеты, плов. Я не «Дошираком».
– Ну плов из риса за тридцать рублей. Я в магазине ваш видела пакет. А вино подаёшь – из «Пятёрочки», за двести. У нас в Калуге так гостей не принимают, у нас стол ломится.
Лена посмотрела на меня. Я налила чай. Сначала Лене, потом Карине, потом себе. Рука была ровная – я давно научилась.
– И главное, – Карина откинулась на стуле, – детей же у них нет, да? Не завели. Не потому что не получается, а потому что им жалко, понимаешь? Памперсы дорогие, садики там, кружки. Они и квартиру маленькую купили специально, чтоб никого больше не вселять. Двушка – это же на двоих ровно.
Лена тихо положила вилку.
– Мариш, я, наверное, пойду.
– Лен, посиди ещё. Мы не закончили.
Я повернулась к Карине. Я посчитала ещё раз. На первый вечер – четыре раза учила меня жить. Второй день – шесть. Третий – уже не считала, но точно больше. И вот сейчас, при моей подруге, при чужом человеке для неё, она дошла до моих детей. Точнее, до их отсутствия.
– Карина, – сказала я, спокойно. – Сядь ровно и послушай. За три дня в моём доме ты четыре раза за первый вечер сказала мне, как я живу неправильно. Я молчала. Шесть раз за второй – тоже молчала. Сегодня – я тебе отвечу. И ты послушаешь.
Она открыла рот. Закрыла.
– Вино – из «Пятёрочки», потому что я выбираю, что пить в моём доме. Плов – из риса, который я люблю. И детей у нас с Сергеем нет по медицинским причинам, четыре операции, девять лет попыток, и это – не твоё дело. Никогда. Ни в моей кухне, ни в чужой. Запомни.
Карина молчала. Лена смотрела в чашку.
– И сахар, – добавила я, – тоже из «Пятёрочки». Извини, не «Азбука Вкуса».
Лена ушла через десять минут. У двери обняла меня крепко и прошептала: «Маринка, выгоняй их». Я кивнула, закрыла дверь и постояла лбом к косяку.
В гостиной вернувшийся Артём уже сидел с Кариной. Они шептались. Я зашла. Артём поднял глаза.
– Марин, нам с тобой надо поговорить. Серьёзно. Вечером, после ужина, ладно?
────────────────────────────────────────
После ужина Сергей мыл посуду. Дети спали в гостевой. Карина – тоже там, как я думала. Артём позвал меня на кухню.
– Маринка, ты не злись только. Я по-человечески.
– Говори.
– Понимаешь, у нас тут такое дело. Мы с Кариной подумали – а не перебраться ли нам поближе. К маме, к тебе. Школы тут хорошие, садики дешевле, чем в Калуге. Мы вот эту неделю походим, школы посмотрим, потом ещё недельку. Может, две.
– То есть «недельку отдохнуть» – это была легенда.
– Ну. Не легенда. Просто мы не хотели сразу. Думали, ты разозлишься.
– Я уже.
– Маринка, не начинай. И вот ещё что. У Сони, ты сама видишь, ночами плачет на раскладушке. Лёва ворочается. Карина не высыпается, у неё лицо как у мёртвой. Мы тут подумали – а давай мы с детьми в вашу спальню. На две недели, не больше. У вас же кровать большая, и дверь закрывается. А вы тут, в гостиной – диван же раскладывается, я смотрел. Нормально.
Я посмотрела на брата. Тридцать лет. В трениках третий день. Не смотрит в глаза.
– Артём. Ты в моей квартире. Я её покупала в две тысячи девятнадцатом. Семь лет копили с Сергеем. Ещё три года тянуть. Каждый месяц – половина моей зарплаты. И ты сейчас сидишь на моей кухне и просишь меня уйти из моей спальни. Я правильно поняла?
– Маринка, ну.
– Спальня – четырнадцать метров. Единственные в этой квартире, которые целиком мои. Не общие, не гостевые, не для бабушкиной сахарницы. Мои.
– Сестрёнка.
– Я схожу проверю Соню.
Я встала и пошла в спальню. По дороге заглянула в гостевую – Сони там не было. И детских вещей не было. Я уже всё поняла, но всё равно открыла дверь нашей спальни.
На моей кровати лежал бабушкин плед. Расправленный. По центру. На нём спала Соня – одетая, в колготках. Карина стояла у моего шкафа и развешивала свои платья на мои плечики. Чемодан её был раскрыт на полу. На моём туалетном столике – её косметика, шесть тюбиков.
Карина обернулась.
– Маринка, ты не злись, Артём же тебе сейчас всё объяснит. Мы тут поживём, ты же не против?
Я не ответила. Я взяла её чемодан – тяжёлый, с колёсиками, я еле подняла. Понесла в коридор. Поставила у входной двери. Вернулась. Сняла с плечиков её платья – три штуки, бросила в чемодан, не складывая. Косметику смахнула рукой в наволочку. Соню разбудила, взяла за руку, отвела к Артёму на кухню.
– Артём. Бери жену, бери детей, бери чемоданы. До свидания. Сейчас.
Он встал. Карина прибежала из спальни.
– Ты что, ночь же.
– Ночь. Сейчас одиннадцать, до мамы сто двадцать километров. До утра доедете.
– Маринка, ты сошла с ума? Ты родного брата с детьми ночью гонишь?
– Я выставляю гостей, которые на третий день решили занять мою спальню.
Сергей вышел из ванной, вытирая руки. Посмотрел на меня. Кивнул.
– Я отнесу чемоданы вниз.
Артём стоял посреди кухни. Карина плакала громко, со всхлипами – так, чтобы я услышала. Лёва спросонья хныкал. Соня ничего не понимала.
– Ты пожалеешь, – сказала Карина. – Я маме всё расскажу.
– Расскажи. У мамы хороший слух.
Они уехали в полпервого ночи. Дверь я закрыла на оба замка. Прошла в спальню. Стянула с кровати бабушкин плед – на нём остался отпечаток Сониного тела, и волосы её, длинные, светлые. Я отнесла плед в ванную, замочила второй раз за три дня. Села на край ванны.
Сергей зашёл, обнял за плечи. Долго стоял молча.
– Правильно сделала, – сказал он наконец.
– Не знаю.
– Я знаю.
────────────────────────────────────────
Фикус мамин засох. Сергей выбросил горшок и землю вчера – корни так и не схватились. Я не плакала, но всё утро потом сидела у пустого окна и смотрела на пятно от горшка на ламинате.
Артём не звонит. Уже почти месяц.
Мать звонила через день после их отъезда. Сначала плакала, потом ругалась, потом снова плакала. «Маринка, ты как могла, дети же маленькие, ночь, дорога». Я слушала и молчала. Спросила её только: «Мам, а ты у Артёма спрашивала, как они три дня себя у меня вели? Карина мою сахарницу убирала, плед бабушкин испачкали, фикус сломали, при моей подруге сказала, что у нас детей нет, потому что денег жалко». Мама заплакала громче и положила трубку.
В семейном чате Карина выложила скрин нашей с Артёмом переписки – мою фразу «забирай жену, детей и чемоданы». Без контекста. Только это. Тётя Валя написала: «Девочки, я Маринку поддерживаю, своё надо защищать». Двоюродная Оля написала: «Какая чёрствость, дети же». Полтора десятка сообщений за день – все разделились ровно пополам. Я ничего не написала в чат. Мне и сказать-то нечего, кроме того, что уже сказала на собственной кухне.
Бабушкин плед я отстирала. Не до конца – одно пятно осталось, бледное, рыжеватое, в углу. Я свернула его и убрала в шкаф – изнанкой наружу. Не выкидываю. Не могу.
Мы с Сергеем спим в своей спальне. Дверь закрывается. На моём туалетном столике стоят мои три тюбика. На полке в кухне – бабушкина сахарница. Всё там, где должно быть.
Семь лет ипотеки и четырнадцать метров своей спальни – это достаточный повод выставить родного брата ночью на дорогу? Или нужно было дотерпеть до утра ради двух маленьких племянников, которые ни в чём не виноваты? А вы пускали родню «на недельку», которая на третий день решала, в какой комнате вам спать?