– Мам через три дня переедет к нам. Ей скучно одной.
Игорь сказал это между вторым и третьим куском котлеты, не отрываясь от тарелки. Так говорят про погоду или про то, что закончилась соль. Я отложила вилку и посмотрела на него поверх очков. Очки у меня на цепочке, и эта цепочка тихо звякнула о пуговицу блузки. Я услышала этот звук очень отчётливо.
– Куда переедет?
– К нам. Сюда. Я подумал, ей правда тяжело одной. Шесть лет уже без отца, представляешь?
Я представляла. Я очень хорошо представляла все эти шесть лет, в которые Вера Павловна звонила сыну дважды в день и подробно рассказывала, как у неё болит поясница, какая невестка у соседки сверху и почему пенсия в тридцать две тысячи – это унижение для бывшего завуча. Я даже знала, какого цвета у неё новые шторы в трёшке. Той самой трёшке, в которой она прожила сорок лет и где сейчас пустуют две комнаты.
– А с кем ты это обсудил, Игорь?
– В смысле с кем. Это моя мама.
– А я твоя кто?
Он наконец поднял глаза. Игорь у меня не злой человек, я это знаю твёрдо. Он добрый, тёплый, носит мне кофе по субботам и помнит, какие у меня любимые конфеты. Но в этот момент он смотрел на меня так, будто я задаю вопрос про устройство мироздания. Будто я спросила, почему вода мокрая.
– Лар, ну что ты. Это же мама. Не чужая женщина.
– Через три дня.
– Да. Я с ней уже договорился. Она вещи собирает.
Двенадцать лет. Двенадцать лет мы прожили в этой двушке на шестьдесят пять квадратов. Всё это время я согласовывала с ним покупку нового пылесоса, цвет занавесок в прихожей, поездку к сестре на выходные. И он за эти годы не решил в одиночку ничего крупнее покупки зимней резины. И вот – пожалуйста. Мама приедет. Точка.
Я не закричала. Я никогда не кричу, это бесполезно и портит голос. Я медленно встала, прошла на кухню и налила себе компота из вишни. Тамара Сергеевна, моя мама, каждый август присылает нам три литра этого компота из Калуги, и мы с Игорем растягиваем его до января. Сейчас в банке оставалось примерно полстакана. Я допила его одним глотком и вернулась за стол с телефоном.
– Ты что делаешь?
– Звоню маме.
– Зачем?
Я набрала номер и включила громкую связь. Тамара Сергеевна ответила на втором гудке – она всегда отвечает на втором гудке, у неё рефлекс ещё с тех времён, когда я в институте могла позвонить только из автомата.
– Ларочка, что случилось, ты в это время не звонишь.
– Мам, ничего не случилось. Я тебя приглашаю к нам жить.
В трубке стало тихо. У Игоря в руке остановилась вилка с наколотой картошкой. Картошка висела над тарелкой и медленно вращалась.
– Лар, ты пьяная, что ли?
– Нет, мам, я трезвая. Игорь решил перевезти к нам Веру Павловну, ей скучно. Так вот я подумала – тебе ведь тоже скучно одной в Калуге. И Барошку привози. Барон же у нас умница.
– А Игорь как же?
– Игорь только что объявил, что свою маму перевозит. Не спросив. Ну и я тоже не спрашиваю.
– Лариса.
Это был уже его голос, тихий и медленный. Так Игорь говорит, когда понимает, что что-то идёт не туда. Я положила телефон на стол экраном вверх, чтобы мама всё слышала, и спокойно посмотрела на мужа.
– Что Лариса? Ты со своей мамой не посоветовался, я со своей советуюсь. Это даже честнее, согласись.
– Это другое.
– Чем?
Он молчал. Он искал ответ и не находил, и я видела, как у него на скуле задёргалась маленькая жилка. У Игоря всегда дёргается эта жилка, когда он не знает, что сказать. Двенадцать лет совместной жизни – я выучила его лицо лучше, чем своё собственное.
Тамара Сергеевна в трубке деликатно покашляла.
– Ребята, вы там разберитесь, а я перезвоню утром.
– Мам, не надо разбираться. Я тебя жду в субботу. С Барошкой.
Я нажала отбой. Игорь поперхнулся компотом, которого в его стакане уже не было, и закашлялся всухую. Я ушла в ванную и долго мыла руки – просто чтобы куда-то деть эти руки.
Утром Игорь сидел на кухне с лицом человека, которого ночью переехал трамвай. Он не спал. Я тоже не спала, но виду не подавала – у меня на это есть тональный крем и двенадцать лет практики.
– Лар. Ты вчера пошутила, да?
– Про что?
– Про мать свою. Про собаку.
Я налила себе чаю и села напротив. У нас на кухне маленький круглый стол, мы за ним помещаемся только если сесть наискосок. Когда приедет Вера Павловна, нам придётся есть по очереди. Я это уже посчитала.
– Игорь. Сколько у нас квадратов?
– Шестьдесят пять.
– А сколько комнат?
– Две.
– Сколько нас живёт?
– Двое.
– А сколько будет, если приедет твоя мама?
– Трое.
– Хорошо. А если приедет ещё и моя мама с собакой?
Он молчал. Я отхлебнула чай, обожгла язык и постаралась, чтобы он этого не заметил.
– Игорь, я не шутила. Если твоя мама едет к нам жить, потому что ей скучно, то моей маме тоже скучно. Тамара Сергеевна одна в трёшке в Калуге. Папы нет восемь лет. Барон – её единственный собеседник, и он, между прочим, очень умный пёс. Тридцать пять килограммов чёрной шерсти, но умный.
– Лариса, это бред.
– Почему?
– Потому что моя мама будет жить тихо. А твоя мама шумная. И собака. И вообще.
– А-а. Понятно. Значит, твоей маме у нас можно, потому что она тихая. А моей нельзя, потому что шумная. Это и есть твоя логика?
Он опять потёр переносицу. У него там, между бровями, уже залегла глубокая морщина – за последние сутки она стала заметнее. Я мстительно отметила это про себя и тут же устыдилась. А потом перестала стыдиться.
Я взяла телефон и набрала сестру. Катя у меня замотанная, в разводе, работает посменно на складе, трое сыновей – Миша одиннадцать, Сеня девять и Тёма шесть. Они носятся как ракеты и ломают всё, до чего дотягиваются. Катя ответила запыхавшись.
– Лар, я на смене, что?
– Кать, ты пацанов летом куда?
– Ой, не спрашивай. Маме отвезу, наверное. Если мама вообще согласится, у неё там Барон, и они его за хвост таскают.
– Кать, везти никуда не надо. Привози к нам.
Пауза.
– Лар, к тебе?
– Ко мне. На каникулы. Можно даже не на каникулы. Можно навсегда, я не против.
– Лариса. Что у тебя там происходит?
– У меня тут происходит, что Игорь привозит свою маму жить навсегда. Так что я выравниваю ситуацию. Приезжайте все. Места хватит, мы потеснимся.
Я положила телефон. Игорь смотрел на меня так, как смотрят на человека, который только что прыгнул в окно с восьмого этажа и при этом улыбается.
– Ты сошла с ума.
– Возможно. Но согласись, это симметрично. Ты привозишь свою родню, я привожу свою. Двенадцать лет ты решал семейные вопросы вдвоём со мной. Один раз решил один – получи мой один раз в ответ.
– Это шантаж.
– Это арифметика.
Я допила чай и пошла одеваться. На работе я в обеденный перерыв заказала вторую раскладную кровать – она приедет в пятницу, как раз к маминому приезду. И большой собачий лежак с водоотталкивающей тканью. И три комплекта детского постельного белья с машинками. Курьер уточнил, точно ли по этому адресу. Я подтвердила, что точно.
Вечером я ничего Игорю не сказала. Просто принесла из прихожей пакет с детскими комплектами и положила на диван – небрежно, будто между делом. Игорь посмотрел на пакет, потом на меня, потом на пакет.
– Лар.
– У нас будет весело.
Вера Павловна приехала на день раньше. Не предупредив. У неё ключ от нашей квартиры с того лета, когда мы уезжали в отпуск и она поливала цветы – мы тогда не забрали ключ, и теперь это, как выяснилось, имело значение.
Я пришла с работы в семь и обнаружила свекровь на нашей кухне. Она переставила табуретки. Она убрала со столешницы мою кофеварку – «слишком громоздкая, Ларочка, я её в шкаф». Она открыла холодильник и составила список того, что нужно докупить «для нормальной еды». Список лежал на столе, написан крупным учительским почерком, в нём было четырнадцать пунктов.
– Вера Павловна. Здравствуйте. Вы сегодня приехали?
– Здравствуй, Ларочка. Игорёк сказал, в пятницу. Но я подумала – чего я там одна сижу, поеду пораньше, помогу. У вас же не прибрано совсем.
На ней была светло-сиреневая блузка с брошью-камеей. Эту брошь я знаю наизусть – профиль римской женщины на фоне раковины, оправа потемневшая. Свекровь носит её на каждой блузке последние двадцать лет. Сейчас брошь смотрела на меня с того самого места, где обычно сидит мой кот, и кот, кстати, тоже из квартиры исчез – оказалось, Вера Павловна закрыла его в ванной, «он линяет на еду».
Я выпустила кота. Про кофеварку промолчала. Про список – тоже.
Взяла телефон и написала маме одну строчку: «Мам, выезжайте сегодня».
Она ответила через минуту: «Через два часа на вокзале».
Сто восемьдесят километров от Калуги до нас – это два часа, не два дня. Я это всегда знала, но раньше как-то не задумывалась, насколько это близко. Удобно близко.
– Ларочка, а где Игорёк?
– Скоро будет.
– Я ему борщ сварила. Ты ведь не возражаешь, если я по-своему, а то у тебя свёкла недоварена всегда.
– Не возражаю, Вера Павловна.
Я не возражала. Я переоделась, заварила себе зелёный чай – свой, не из её банки, которую она уже поставила на видное место, – и села в кресло у окна. У меня было ровно два часа на то, чтобы дышать.
Игорь приехал в восемь. Увидел маму, обрадовался, обнял. Сел есть борщ. Похвалил свёклу. Спросил, где я. Я была в кресле, метрах в трёх от стола, и прекрасно всё слышала.
В девять пятнадцать в дверь позвонили. Звонок у нас обычный, негромкий, и Барон ответил на него так, как ризеншнауцеры отвечают всегда – одним коротким, низким, гулким лаем. Звук прокатился по подъезду, как камень по железной крыше.
Вера Павловна подавилась борщом.
Я открыла дверь. На пороге стояла Тамара Сергеевна в халате, наброшенном поверх дорожного костюма, – она в этом халате ездит, потому что «в нём удобно в поезде». За ней – моя сестра Катя с тремя пацанами. Миша уже без передних зубов, Сеня в очках, Тёма с леденцом во рту и леденцом в руке. Все три – с рюкзаками. Барон – на коротком поводке, шерсть дыбом, нос мокрый, хвост обрубленный, тридцать пять килограммов чистой жизненной силы.
– Лариска! – заорала мама на весь подъезд. – Мы приехали!
Я обняла её, обняла Катю, обняла всех троих пацанов по очереди и потрепала Барона за уши. Барон лизнул мне руку и тут же бросился в квартиру. Прямиком на кухню. Прямо к ногам Веры Павловны.
И тявкнул – ровно один раз. Прямо в брошь-камею.
Свекровь замерла, не успев опустить ложку. Игорь поднялся со стула. Тамара Сергеевна уже снимала в прихожей халат и громко спрашивала, где у нас туалет.
– Игорёк, – тихо сказала Вера Павловна. – Что это?
– Это, – ответила я, проходя на кухню мимо неё, – моя семья. Знакомьтесь.
Ночь прошла так, как проходят ночи, после которых меняются жизни.
Тамара Сергеевна заняла наш диван в гостиной. Племянники легли валетом на раскладной кровати в той же гостиной. Барон лёг поперёк двери в спальню и всю ночь дышал так громко, что слышно было через стену. Катя устроилась в кресле, накрылась пледом и уснула первой, потому что после смены на складе человек может уснуть стоя.
Вера Павловна и Игорь остались в кухне до двух часов ночи. О чём они шептались – я не слышала, потому что закрыла дверь спальни и легла спать. Спала я плохо, но спала.
Утром на кухне был военный совет. Я вошла туда в халате, с непричёсанной головой, и сразу поняла – меня ждали.
– Лариса. – Игорь стоял у окна, скрестив руки на груди. – Это нужно прекращать.
– Что именно?
– Этот цирк. Твоя мама. Дети. Собака.
– А, – сказала я. – А твоя мама?
– Моя мама – другое.
Вера Павловна сидела за столом и промокала глаза кончиком носового платка. На блузке у неё была свежая брошь-камея – та же самая, я не путаю, просто перешита на новую блузку, тёмно-синюю. Слёзы у свекрови были настоящие, я в этом не сомневаюсь. Но и у меня были настоящие двенадцать лет.
– Игорёк, – сказала она, – я ведь не для этого ехала. Я думала, мы тут тихо будем, по-семейному. А тут собака. И эти дети. И сватья ходит в халате с маками.
– Мам, я разберусь.
Он повернулся ко мне.
– Лариса. Выгоняй своих. Сегодня же.
Я подошла к плите, поставила чайник, села за стол напротив свекрови и сложила руки перед собой. Очки у меня висели на цепочке, и я их не надевала – мне было хорошо видно лицо мужа и без очков.
– Игорь. Давай посчитаем. У нас в квартире сейчас семь человек и одна собака. У нас шестьдесят пять квадратов. У твоей мамы в Тульской области трёшка, семьдесят восемь квадратов, две комнаты пустые. У моей мамы трёшка в Калуге, восемьдесят два квадрата, тоже две комнаты пустые. У нас здесь двушка. Это самое маленькое жильё из трёх. И именно сюда ты решил всех собрать.
– Я не собирал всех. Я звал только маму.
– А я позвала свою. И ещё четверых. По твоей же логике – если человеку скучно, его надо забрать к себе. Тамаре Сергеевне скучно. Кате тяжело одной с тремя. Пацанам в съёмной двушке тесно. Барону некуда деваться. Я их всех собрала по твоему рецепту.
– Это передёргивание.
– Это твой рецепт, Игорь. Слово в слово.
Вера Павловна заплакала громче. Игорь побледнел и тёр переносицу так, что я боялась – сейчас сдерёт кожу.
– Лариса. Так нельзя.
– Можно. Ты двенадцать лет решал вместе со мной всё, до последней лампочки. Один раз решил без меня – получи свой один раз в ответ. Я предлагаю два варианта.
Я налила всем чай. Руки у меня не дрожали – я этому удивилась сама.
– Вариант первый. Все живём здесь. Семеро, собака. Готовим по очереди, моемся по графику, племянники ходят в школу к нам поближе, Катя ищет работу рядом. Тамара Сергеевна и Вера Павловна делят гостиную. Мы с тобой – спальню. Будет тесно, но весело. Согласись, ты ведь этого хотел – большую семью под одной крышей.
– А второй?
– Второй – мы все переезжаем в трёшку твоей мамы. Семьдесят восемь квадратов всё-таки больше, чем шестьдесят пять. Мама твоя нас приютит, ей же скучно, а тут сразу семеро живых людей и пёс. Скуки не будет. Нашу квартиру сдадим, на эти деньги будем покупать еду – на семерых её надо много.
Вера Павловна перестала плакать. Она смотрела на меня поверх платка, и в её глазах было такое выражение, какого я раньше не видела. Не злость. Не обида. Узнавание.
– Игорёк, – сказала она тихо. – Я, пожалуй, домой поеду. К себе.
– Мам, подожди.
– Не подожду. Это уже не моя история.
Она встала, аккуратно сложила платок, поправила брошь-камею и вышла из кухни. Через двадцать минут такси уже стояло у подъезда. Игорь спустился её провожать. Я не спускалась.
Листья за окном уже желтели, когда Игорь в последний раз ездил к матери – привозил ей зимние вещи. Вера Павловна так и осталась в своей трёшке. Не звонит. Сыну отвечает коротко: «всё в порядке, не приезжай так часто, я устала».
Тамара Сергеевна прожила у нас три недели и уехала обратно в Калугу – ей самой стало тесно. Катя с пацанами вернулась к себе через неделю. Барон оставил на нашем линолеуме одну царапину и одну добрую память. Мы с Игорем теперь живём вдвоём – как и раньше. Только не как раньше.
Он молчит по вечерам. Иногда смотрит в телефон, иногда в стену. Один раз спросил: «Лар, ты бы правда переехала к матери, если бы я согласился?» Я сказала: «Не знаю». Это было честно. Я правда не знаю.
Кофеварка стоит на своём месте. Брошь-камея больше не приезжает к нам в гости. Зелёный чай я завариваю свой.
Скажите честно: можно ли двенадцать лет советоваться с человеком обо всём – а потом за три дня решить за двоих? Имела ли я право ответить симметрично – не разговором, а действием? Или нужно было сесть и поговорить ещё раз, тринадцатый, четырнадцатый, и так до пенсии? А вы на моём месте – пригласили бы своих, или промолчали?