– На чьё имя оформлена дача?
Я задала вопрос ровно, без нажима, стоя посреди кухни свекрови с чашкой остывшего чая в руке. На столе под клеёнкой выглядывал край синей папки с документами. Я заметила её случайно, когда наклонилась за упавшей ложкой. Уголок копии договора, штамп нотариуса, фамилия в одну строчку. Не наша общая фамилия. Только её.
Тамара Петровна повернулась от плиты, поправила янтарные бусы на груди. Бусы крупные, тяжёлые, она надевала их к каждому гостю. Андрей сидел за столом и тёр переносицу. Он всегда так делал, когда не хотел отвечать.
– На моё, конечно, – сказала свекровь и улыбнулась. – А ты как думала?
Я не думала никак. Я думала, что мы с мужем пять лет складывали деньги на общий счёт. Что я носила в этот счёт половину зарплаты бухгалтера, а половина зарплаты бухгалтера – это не воздух. Что весной две тысячи двадцать четвёртого мы вместе ходили смотреть участок в шестьдесят километрах от города. Я тогда стояла на крыльце нового домика, дышала холодным воздухом и думала, что вот теперь и у нашей Сони будет место, где она будет бегать по траве, а не сидеть в коробке многоэтажки.
Я думала, что дача наша.
– Андрей, – сказала я. – Это правда?
Муж не поднял головы. Он смотрел в свою чашку так, словно там был ответ на все вопросы.
– Мам же наша, Марин, – сказал он наконец. – Какая разница, на чьё имя.
– Три миллиона двести тысяч рублей, – сказала я ровно. – Из них половина – моя зарплата за пять лет.
– Так и моя, – сказала Тамара Петровна. – Я сыну сорок один год кормила, поила, в институт водила. Это что, не деньги?
Я поставила чашку на стол. Чашка стукнула по клеёнке громче, чем я хотела. Соня в соседней комнате включила скрипку, водила смычком по гамме до-мажор, и звук плыл через дверь, ровный, тонкий, спокойный.
– Хорошо, – сказала я.
И вышла из кухни.
Дома я открыла шкаф в коридоре, достала с верхней полки красную папку-скоросшиватель. Папка была пустая, я купила её ещё зимой под налоговые квитанции и так и не заполнила. Я положила в неё первый чек. Бензин, две тысячи восемьсот рублей, заправка на выезде из города, суббота, шесть утра. В тот день я отвезла свекровь на дачу с тремя коробками рассады.
– Ты что делаешь? – спросил Андрей, заглянув в коридор.
– Папку завожу, – сказала я.
– Какую папку?
– Увидишь.
Он постоял в дверях, потёр переносицу и ушёл к телевизору. У него была привычка не дослушивать. Я закрыла папку, поставила её на верхнюю полку и подумала, что у меня впереди длинное лето.
Я не знала тогда, насколько длинное.
Через неделю Тамара Петровна позвонила в среду в десять утра. Я сидела на работе, передо мной лежала квартальная отчётность, цифры в столбик, всё сходилось до копейки.
– Мариночка, – сказала она в трубку. – Тебя не затруднит после работы заехать за мной? Меня надо отвезти на дачу, у меня там рассада не полита.
– У меня квартальный отчёт, Тамара Петровна. До восьми вечера.
– Ну так после восьми. Чего так рано-то ложиться. Я подожду.
Я подожду. Эти два слова я потом услышала ещё сорок раз за лето. Я подожду, ты приедешь. Я подожду, мне не к спеху. Я подожду, у тебя же машина. Подожду, как будто моя пенсия в семьдесят сама оплатит её бензин. А она будет ждать.
Я заехала. Везла её через весь город в час пик, сорок минут до её дома, час до выезда из Москвы, ещё час до участка. Свекровь сидела рядом, перебирала янтарные бусы и рассказывала, как Андрюша в детстве боялся уток. Я слушала. Я кивала. Я думала про папку.
В этот раз я бросила в неё три чека: бензин, платный участок дороги, бутылка минералки на заправке. Восемь тысяч четыреста рублей за один день.
Папка стала чуть толще.
Два лета пролетели сорока четырьмя поездками. Две тысячи двадцать четвёртое и две тысячи двадцать пятое. Я считала. Я бухгалтер, я всегда считаю.
Каждая суббота начиналась одинаково. Будильник в пять утра, кофе из термоса в машине, час по пустому городу до дома свекрови. Тамара Петровна выходила с двумя сумками, с пакетом, с коробкой, иногда с горшком фиалки, и я грузила это в багажник серого «Соляриса». Машину я брала в кредит давно – Соня тогда ещё в школу не ходила.
– Мариночка, – говорила свекровь, усаживаясь на переднее сиденье. – Заедем в «Ашан». У меня список.
Список был всегда. Молоко, кефир, четыре батона, банка солёных огурцов, селёдка, картошка двумя сетками, лук, морковь, рассада помидоров «бычье сердце», семена редиски. Полтора часа в магазине. Я катила тележку, она шла впереди и здоровалась с продавщицами. Потом мы грузили всё в багажник, и я ехала уже не по пустой трассе, а по плотной, потому что было десять утра субботы, а к десяти на трассу выезжает вся Москва.
Я молчала. Я везла. Я грузила. Я разгружала. На участке Тамара Петровна шла в дом, ставила чайник и звала меня к столу. Обед означал, что я сидела полчаса, а потом шла копать грядку под её руководством. Она стояла надо мной с лейкой и говорила: «Глубже, Мариночка, глубже, ты же не цветочки сажаешь».
Я копала глубже.
Возвращалась я в воскресенье вечером. Соня встречала меня на пороге.
– Мам, у меня репетиция была. Ты обещала послушать.
– Прости, маленькая. В следующую субботу.
В следующую субботу была свекровь. И в следующую за следующей. И ещё через одну.
В августе две тысячи двадцать пятого свекровь позвонила в среду в семь вечера. Я только пришла с работы, разогревала котлеты. Соня делала уроки за столом.
– Мариночка, – сказала Тамара Петровна. – У меня лекарство кончилось. Сердечное. Я в аптеке была, такого нет, надо в ту, что у дачи, там в Зеленограде. Привезёшь?
Я положила вилку.
– Тамара Петровна, у меня среда. Завтра отчёт. Поедете на такси.
В трубке стало тихо. Тихо так, что я слышала, как у меня на плите шипит котлета.
– На такси, – повторила свекровь. – Невестка пенсионерке на такси предлагает.
– Тысяча восемьсот рублей в одну сторону. Я узнавала.
– А ты на чём ездишь по субботам, Мариночка?
– На бензине, – сказала я. – На своём бензине. За свои деньги.
Свекровь повесила трубку. Через десять минут позвонил Андрей. Он был ещё на работе, у него вечерняя смена.
– Марин, ты чего матери нахамила?
– Я не хамила. Я не повезла.
– Ты на машине. Тебе несложно.
– Андрей. У меня среда. У меня отчёт. У меня дочь дома одна.
– Я съезжу, – сказал он. – Сейчас отпрошусь и съезжу.
Он отпросился. Поехал. Вернулся в полночь. Лекарство оказалось обычным валокордином, который продаётся в любой аптеке. Свекровь просто хотела, чтобы её отвезли.
Я в ту ночь не спала. Я сидела на кухне с папкой, раскладывала чеки за два лета. Май – девять поездок. Июнь – двенадцать. Июль – десять. Август – тринадцать. Сорок четыре. Я посчитала бензин, посчитала платные участки, посчитала рассаду и доски на ремонт крыльца, которые мы с Андреем покупали в «Леруа», но возила и таскала я. Семьдесят одна тысяча на огород и хозяйство. Тридцать пять на бензин. Я записала всё на отдельный лист и положила его поверх чеков.
Папка стала толстой за два сезона.
Я закрыла её и подумала, что зимой я отдохну. Зимой свекровь не ездит на дачу.
Но впереди был ещё один сезон.
Двадцать пятого мая две тысячи двадцать шестого Соне исполнилось тринадцать. Она оканчивала шестой класс и пятый, последний год музыкальной школы. У неё был выпускной концерт по классу скрипки, шестое июня, суббота, шесть вечера, зал областной филармонии.
Я узнала про это в апреле. Я записала в телефон. Я повесила бумажку на холодильник.
Третьего июня позвонила Тамара Петровна.
– Мариночка, в субботу у Галины Ивановны юбилей. На даче у неё, в нашем посёлке. Я хочу подарок купить хороший, надо в город заехать. Заберёшь меня в пятницу, переночую у вас, а в субботу с утра поедем на её юбилей. Ты же со мной, я одна не поеду.
– Тамара Петровна, у Сони шестого выпускной. В шесть вечера.
– Так юбилей с двух до пяти. Ты меня к шести успеешь обратно довезти, чего ты.
С дачи Галины Ивановны до филармонии – сто двадцать километров. Если выехать в пять, в лучшем случае в семь сорок. Концерт в шесть.
– Не успею, – сказала я.
– Ну Мариночка. Я подарок купила, я обещала. Что я, одна туда поеду? Галина обидится.
Я смотрела на бумажку на холодильнике. Соня в комнате играла «Аве Марию». Шуберт, не Каччини. Она готовила её к концерту полгода.
– Хорошо, – сказала я.
Я положила трубку и пошла в комнату дочери. Села на край кровати. Соня опустила скрипку.
– Соль, – сказала я. – Мне в субботу к бабушке надо. Я не успею на концерт.
Соня смотрела на меня. У неё всегда были холодные руки, и сейчас она держала смычок, и пальцы у неё были белые на чёрном дереве.
– Это уже третий, мам.
– Я знаю.
– Прошлой осенью ты пропустила отчётный. Зимой – конкурс. Сейчас выпускной.
– Я знаю, маленькая.
– Папа придёт?
– Папа в смене.
Соня положила скрипку в футляр. Тихо положила, не швырнула. Закрыла крышку, защёлкнула два замка. Один щёлкнул, второй щёлкнул.
– Хорошо, мам, – сказала она. – Я поняла.
Шестого июня в два часа дня я сидела на дачной веранде Галины Ивановны. На столе стояло двадцать тарелок, между ними – блюда с салатами. Свекровь поднялась с бокалом, обвела взглядом гостей, поправила янтарные бусы.
– За мою дачу, дорогие мои, – сказала она. – За мою дачу, за моего сыночка. Андрюша мне подарил. Земельку, домик, рай мой здесь.
Гости захлопали. Галина Ивановна закивала, посмотрела на меня через стол. Я взяла свой бокал, поднесла к губам, не отпила. Поставила обратно. В кармане у меня лежал телефон, в телефоне беззвучно горел экран: фотография Сони со скрипкой, на сцене, прислала классная руководительница. Концерт уже шёл. Соня вышла третьей. Я не услышала её Шуберта.
Обратно я везла свекровь молча. Сто двадцать километров по тёмной трассе. Тамара Петровна задремала на переднем сиденье, бусы тихо стучали по пуговицам её блузки. Я думала о Соне. О том, как она положила скрипку. О том, как защёлкнула один замок и второй замок.
Дома я разделась, сложила одежду на стул. Открыла шкаф в коридоре, достала красную папку. За кухонным столом разложила чеки за этот сезон. Май, девять поездок. Июнь, четыре до шестого числа. Итого тринадцать за полтора месяца.
– Мам?
Соня стояла в дверях, в пижаме, босиком. Она вернулась с концерта одна, в десять вечера, на электричке. Тринадцать лет.
– Ты что делаешь, мам?
Я посмотрела на дочь. На её холодные пальцы, на стриженую чёлку, на след от подбородочника на шее.
– Готовлюсь, Соль, – сказала я.
– К чему?
– Увидишь.
Готовилась я ровно две недели.
Двадцатое июня две тысячи двадцать шестого, суббота, юбилей Тамары Петровны. Шестьдесят шесть лет. Она пригласила восемнадцать человек. Сын с невесткой, дочь Лена из Костромы с мужем, двоюродная сестра, соседи по посёлку, бывшие коллеги из библиотеки, Галина Ивановна с дочкой, ещё две подруги с мужьями. На столе стояла фарфоровая супница в виде розы, та, которую она привезла из Чехии в восьмидесятом году и доставала четыре раза в жизни.
Я приехала в десять утра. Привезла торт, три коробки с салатами, ящик минеральной воды. Андрей приехал отдельно, на электричке, потому что я отказалась его подвозить. Я сказала, что у меня в багажнике место занято. Он не понял, но не спорил.
Тамара Петровна встретила нас в новом синем платье с янтарными бусами. Она целовала гостей, показывала яблони, рассказывала, как сын подарил ей участок. Я поздравила её сухо, поставила сумку с салатами на кухонный стол. В правой руке у меня была красная папка-скоросшиватель. Папка лежала в моей дамской сумке, под полотенцем. Я её не доставала.
К двум часам сели за стол. Лена произнесла тост от детей. Галина Ивановна – от подруг. Андрей встал, сказал короткое: «Мама, живи долго, я тебя люблю», – и сел. Все хлопали. Свекровь промокнула глаза салфеткой и поднялась сама.
– Я хочу поблагодарить, – сказала она торжественно. – Прежде всего сына. Андрюшенька купил мне эту дачу. Это моя дача, мой рай. Я здесь хочу жить и здесь хочу умереть. За Андрюшеньку.
Гости встали. Подняли бокалы. Кто-то крикнул «горько» – мне со свекровью. Все засмеялись.
Я не встала.
Я поставила бокал. Открыла сумку. Достала красную папку. Положила её перед собой на стол, поверх тарелки с салатом. Папка была толстая, страниц на сто, перетянутая резинкой.
– Тамара Петровна, – сказала я. – Можно мне сказать?
Свекровь посмотрела на меня сверху вниз. Бусы качнулись.
– Говори, Мариночка.
Я встала. Восемнадцать пар глаз смотрели на меня. Я раскрыла папку. Резинка щёлкнула о край стола.
– Дача обошлась в три миллиона двести тысяч рублей. Половину – миллион шестьсот тысяч – я внесла из своей зарплаты бухгалтера за пять лет. Договор оформлен на Тамару Петровну единолично. Это первый лист.
Я перевернула страницу.
– За два сезона я съездила на эту дачу сорок четыре раза. Тридцать пять тысяч рублей – бензин, чеки приложены. Семьдесят одна тысяча – рассада, доски, краска, сетка для забора, удобрения, чеки приложены. Сто сорок четыре часа за рулём. Это шесть полных суток моей жизни.
Я перевернула ещё страницу. На столе стояла гробовая тишина. Андрей побелел. Лена смотрела в свою тарелку.
– Восемнадцатое октября прошлого года – отчётный концерт дочери, я не была, помогала свекрови закрывать дачу на зиму. Двенадцатое декабря – зимний конкурс дочери, я не была, возила свекровь по магазинам за новогодними подарками всей родне. Шестое июня этого года – выпускной концерт по классу скрипки, я не была, сидела вот здесь, на даче Галины Ивановны. Это три. Соне тринадцать лет. У неё было три концерта. Я не была ни на одном.
Я закрыла папку. Положила её на стол прямо перед Тамарой Петровной, поверх её тарелки с заливной рыбой.
– Машину я продаю в понедельник, – сказала я. – Объявление на «Авто.ру» висит со среды. Я больше не приеду сюда. Ни в субботу, ни в среду, ни с лекарством, ни с рассадой. Возите себя сами. Эта папка – мой вам подарок на шестьдесят шесть лет.
Я взяла сумку. Прошла мимо Андрея – он не поднял головы. Прошла мимо Галины Ивановны. Прошла мимо супницы-розы. Открыла калитку и пошла к остановке автобуса. До неё было два километра по жаре. Я шла и считала шаги. На шестьсот семьдесят втором шаге я остановилась, потому что у меня в горле было сухо.
Я не плакала.
Я постояла на обочине, посмотрела на пыльную дорогу. И пошла дальше.
Яблоки на участке свекрови в этом году осыпались под дерево. Никто не собрал. Галина Ивановна рассказывала соседкам, что «у Тамары некому, невестка опозорила её при людях».
Я машину продала через десять дней после юбилея. Купила другую – маленькую, экономную, своими деньгами без общего счёта. На ней я вожу Соню на репетиции в новый ансамбль, куда её взяли в сентябре. Соня играет вторую скрипку. В декабре у неё первое выступление в большом зале. Я уже отпросилась с работы за месяц.
Андрей ездит к матери на электричке с двумя пересадками. Возвращается поздно, молча. На кухне мы говорим о Соне, о квартплате, о том, что у машины меняли тормозные колодки. О даче не говорим. Спим мы пока в одной комнате, но как-то иначе, чем раньше. Каждый сам по себе.
Тамара Петровна мне за полгода не позвонила ни разу. Андрей передавал, что она спрашивала про папку, не вернёт ли я. Я не вернула. Папка лежит в шкафу в коридоре, на верхней полке.
Дочь у меня сегодня вечером играет дома, разучивает Вивальди. Окно открыто, по двору идёт сосед с собакой и улыбается, потому что в квартире у нас играет скрипка.
Можно было промолчать на её юбилее, при восемнадцати гостях? Или сто сорок четыре часа за рулём и три пропущенных концерта дочери дают мне право на одну красную папку? А вы на моём месте – выдержали бы третий сезон?