– Дашенька, это я. Не клади трубку, прошу.
Голос я узнала сразу, хотя не слышала его лет шесть. Тамара Викторовна. Бывшая свекровь. Та самая, которая в две тысячи девятнадцатом стояла вот в этой прихожей, придерживала Витин чемодан, чтобы тот не завалился, и спокойно говорила мне: «Дашенька, Алёна – это его судьба. Не держи мужчину».
Я тогда не сказала ни слова. Просто открыла дверь.
И вот семь лет спустя – её голос в трубке.
– Слушаю, Тамара Викторовна.
– Я ненадолго. Ты ведь умная женщина. Ты всегда была умная, я тебе говорила.
Я молчала. Я знала эту присказку. Когда Тамара Викторовна начинала с «ты ведь умная женщина», дальше всегда шло что-то, на что умная женщина соглашаться не должна.
– Витя в сложной ситуации, – продолжила она. – Очень сложной. Я не буду вдаваться, но ему нужна помощь. Самая обычная человеческая помощь. И ты единственная, кто может её оказать.
– Я?
– Ты, Дашенька. Ты же не чужой ему человек. У вас же дочь общая. Ника.
Имя Ники в её устах прозвучало так, будто она его подобрала с пола. За двенадцать лет жизни моей старшей дочери эта женщина не позвонила ей ни одного раза. Ни на один день рождения. Ни на первое сентября. Ни на Новый год. Никогда.
– Тамара Викторовна, что вам нужно?
– Помощь. Просто помощь. Мы потом поговорим, не по телефону, ты только пойми – у Вити очень тяжело сейчас. Очень. Алёна – ну, в общем, не суть.
В голосе у неё дрогнуло. Я не была готова услышать дрожь в голосе Тамары Викторовны. У этой женщины голос был как линейка. Прямой, плоский, всегда чуть выше нужного. А тут – трещинка.
– Я перезвоню вечером, – сказала она. – Ты подумай.
– О чём подумать?
– О том, чтобы по-человечески. Ты ведь всегда была холодной, Дашенька. Я тебе это, кстати, никогда не говорила в лицо, но скажу сейчас. Ты не умеешь прощать. У тебя это семейное.
Я посмотрела на телефон. На стене в коридоре висела рамка с Никиной фотографией – она в школьной форме первого сентября, бант кривой, потому что я тогда не умела бант. Игорь научил позже.
– Тамара Викторовна.
– Да?
– За двенадцать лет вы не позвонили внучке ни одного раза. Двенадцать. Лет. Прежде чем учить меня прощать – посчитайте сами.
В трубке стало тихо. Потом короткие гудки.
Я стояла в прихожей и держала телефон. Где-то в детской Соня уронила игрушку и засмеялась. Игорь ходил по кухне, что-то напевал – он всегда напевает, когда чистит картошку, я уже привыкла. Жизнь была в порядке. Жизнь была моя.
Только Тамара Викторовна теперь знала мой номер.
***
Через два дня она позвонила снова.
– Дашенька, я не буду извиняться за прошлый раз. Я была расстроена. Но дело не во мне. Дело в Вите.
Я сидела на кухне. Передо мной стояла чашка с остывшим чаем. Игорь увёл девочек гулять – специально, чтобы я могла говорить.
– Что с Виктором, Тамара Викторовна.
– Алёна его выгнала. Понимаешь? Выгнала. С вещами. Сегодня утром. Он у меня в однушке сейчас, но ты же понимаешь – мне шестьдесят два, у меня сердце, я с ним жить не могу. У нас с ним характеры разные, ты помнишь.
Я помнила. Тамара Викторовна семь лет назад чуть ли не выгнала Витю из моей жизни – а сейчас не может прожить с ним под одной крышей.
– И что я должна сделать?
– Прописать его. Временно. На полгода. Чтобы он мог встать на учёт, найти работу нормальную, не серую. Ты пойми, без прописки сейчас никуда. Ни в поликлинику, ни в банк. Это просто бумажка, Дашенька. Просто формальность.
Я молчала. На столе передо мной лежала папка. Жёлтая папка с резинкой. Внутри – справки от пристава. За пять лет.
– Тамара Викторовна. Виктор не платит алименты пять лет.
– Это не он, Дашенька. Это Алёна. Она его держала под колпаком, ты не представляешь. Он мне говорил – Алёна не давала.
– У меня перед глазами папка. От пристава. Виктор Михайлович, индивидуальный предприниматель. Официальная зарплата – тридцать тысяч в месяц. Сам себе платил, Тамара Викторовна. Алёна тут ни при чём. Долг – триста восемьдесят тысяч.
Я слышала, как она дышит.
– Это формальность, – повторила она ещё раз. – Прописка. Не деньги же я прошу.
– Тамара Викторовна. Я живу в этой квартире с мужем и двумя детьми. Эту квартиру мне оставили мои родители – покойные. Здесь живёт моя младшая дочь, которой два года, и моя старшая дочь, которая своего отца последний раз видела четыре года назад. Прописывать сюда Виктора я не буду.
– Ты эгоистка.
– Возможно. Я подумаю над этим.
– Я перезвоню.
Она положила трубку, не дожидаясь ответа.
Я сидела и смотрела на жёлтую папку. Раньше я её не доставала. Складывала справки от пристава просто так, на всякий случай, ни на что не надеясь. А сейчас вот – пригодилась.
Игорь вернулся с девочками через час. Соня сразу полезла ко мне на руки, Ника пошла в свою комнату делать уроки. Я ничего не сказала Игорю. Он посмотрел на меня и тоже ничего не сказал. У нас так бывает.
А во вторник Тамара Викторовна приехала к моему подъезду.
***
Я узнала об этом по домофону.
– Дашенька, это я. Спустись, пожалуйста, на минутку. Я не одна.
Я уже знала, кто с ней.
Игорь поднял на меня глаза от планшета. Я кивнула – «всё нормально, я сама». Он не любил Витю, никогда не видел его в глаза, и именно поэтому я попросила – сама.
Спустилась в одном кардигане, без куртки. Февраль, минус восемь, но я не стала возвращаться.
Они стояли у подъезда. Тамара Викторовна – в своём сером пальто с лисьим воротником, прямая, как линейка. И Витя.
Витя за семь лет постарел сильнее, чем должен был. Бородка с проседью, мешки под глазами, серая куртка, которую я помнила ещё с нашего брака. В руке – пакет. Большой клетчатый пакет, какие в магазине дают за пять рублей. Не чемодан. Пакет.
Семь лет назад был чемодан. Тёмно-синий, на колёсиках. Тамара Викторовна тогда придерживала его в прихожей, чтобы тот не завалился.
А сейчас – пакет.
На лавочке у соседнего подъезда сидели две соседки. Зинаида Павловна и Ольга. Зинаида Павловна меня знала с детства – помнила ещё мою маму. Ольга – помоложе, но любопытная.
– Дашенька, – начала Тамара Викторовна громко. Слишком громко для двора. – Я не буду тебя долго задерживать. Виктор Михайлович пришёл к матери своего ребёнка. Просто чтобы поговорить как взрослые люди.
Я молчала.
– Совесть у тебя есть, Дарья? – продолжила она, повышая голос так, чтобы услышали на лавочке. – Совсем мать ребёнка нашего бросила отца на улице! У него ничего нет!
Зинаида Павловна повернула голову. Ольга перестала листать телефон.
Я сделала шаг вперёд. Один шаг. Не больше.
– Тамара Викторовна. Я скажу один раз, и громко – чтобы слышали все, кто захочет послушать. Эту квартиру оставили мне мои родители. По завещанию. К Виктору она никакого отношения не имеет и не имела никогда. Мы прожили в ней четыре года в браке, и он там был зарегистрирован как муж, а не как собственник.
Тамара Викторовна открыла рот.
– И ещё. В две тысячи девятнадцатом году вы стояли в прихожей этой квартиры и помогали Виктору собирать вещи. Вы тогда сказали мне дословно: «Алёна – это его судьба». Я молчала тогда. Молчу и сейчас. Витя.
Он поднял глаза. Впервые за весь разговор.
– Ника передавала тебе привет три года назад. Через мою маму, на твоём дне рождения. Ты сказал маме: «Передай, что я занят». С тех пор она про тебя не спрашивала. Идите по своим делам.
Я развернулась и пошла обратно к подъезду. За спиной кто-то – кажется, Ольга – тихо сказала: «Господи». И ещё что-то про чемодан, но я уже не разобрала.
Поднялась на свой этаж пешком. Лифт пропустила специально.
Игорь стоял в коридоре. Без слов. Просто протянул мне чашку – он успел заварить, пока я была внизу.
– Ты как.
– Я нормально. Только руки трясутся.
Я держала чашку обеими руками. Чай был ещё слишком горячий, я не могла пить, но и поставить было страшно – как будто без чашки руки разлетятся.
В детской Соня смотрела мультик. Из комнаты Ники не доносилось ни звука – она всегда так делает, когда что-то происходит. Затихает.
Я знала, что Тамара Викторовна позвонит ещё раз. Сегодня.
***
Она позвонила в девятом часу.
Я сидела в спальне. Девочки уже спали. Игорь читал на диване в гостиной.
– Дашенька. Ты меня выслушаешь?
Голос у неё уже не был как линейка. Она плакала. Или старательно дышала так, чтобы я подумала, что она плакала.
– Слушаю.
– Ты меня сегодня унизила. При соседках. Перед двором. Я не знаю, как мне теперь к тебе домой ходить.
– Никак, Тамара Викторовна. Никак не надо.
– Дашенька. Я прошу тебя. Я мать. Я уже не молодая женщина. У меня сердце, ты знаешь – у меня же три года назад был приступ, я в больнице лежала. Я не могу его прописать у себя. У меня однушка, девятый этаж, без лифта половину времени. Ему негде жить. Куда ему деваться? Под мост?
– Я не знаю.
– Дашенька. Я прошу тебя по-человечески. Прости меня за всё. Я ошибалась. Я была неправа в две тысячи девятнадцатом, я тогда не поняла, кто такая Алёна. Я её защищала, а надо было защищать тебя. Прости меня. Только пропиши его. Полгода. Ты ведь умная женщина, ты ведь поймёшь.
Я молчала.
– Дашенька?
– Тамара Викторовна. Я скажу. Слушайте внимательно, потому что повторять не буду. Виктор должен моей дочери триста восемьдесят тысяч рублей алиментов. Пять лет он не платит ни копейки. Двенадцать лет вы не звонили внучке. Ни разу. У меня здесь муж, двухлетний ребёнок и Ника, которая до сих пор не знает, что её отец сегодня стоял у нашего подъезда с клетчатым пакетом. И не узнает. Я ему дам прописку – когда он погасит долг. Все триста восемьдесят. Тогда поговорим. И ещё.
– Что ещё, – глухо.
– В две тысячи девятнадцатом вы стояли в моей прихожей и говорили, что Алёна – его судьба, а я – его ошибка. Помните? Так вот, его судьба его выгнала. С клетчатым пакетом. Пускай идёт к ней разбираться, что у них там за судьба такая. А я – ошибка – больше не его проблема. И, простите, не ваша.
Тишина.
Потом короткие гудки.
Я положила телефон на тумбочку экраном вниз.
Я не плакала. Я не дрожала. Я просто сидела на краю кровати и смотрела на стену, где висела рамка с Никиной фотографией – первое сентября, кривой бант, который Игорь потом научился завязывать.
В гостиной Игорь читал. Он ничего не спросил. Он зашёл, сел рядом, накрыл мою руку своей и сказал только:
– Чай поставить?
– Поставь.
Я знала, что это не конец. Что Тамара Викторовна ещё что-то придумает. Может, через подругу, через общих знакомых, через социальные сети, через жалобу куда-нибудь. Я знала Тамару Викторовну.
Но в эту секунду – в эту секунду конкретную – телефон лежал экраном вниз, чайник на кухне закипал, девочки спали, а я ничего никому не должна была.
***
Перед Новым годом Ника принесла из школы рисунок. Семья.
Я, Игорь, Соня, Ника. И собака, которой у нас нет, но Ника надеется. Бабушки нет на рисунке. Дедушки нет. Папы нет.
Я рисунок не комментировала. Повесила на холодильник, как все её рисунки. Ника на меня посмотрела внимательно, секунду, и пошла дальше делать уроки.
Тамара Викторовна больше не звонила. Ни в декабре, ни в январе.
В феврале Ника спросила – один раз, между делом, как будто между прочим: «Мам, а папа на день рождения мне позвонит?» Я сказала: «Не знаю, доча». Она кивнула и больше не спрашивала.
Виктор не позвонил. И не пришёл. По данным пристава, в марте у него появилась новая регистрация – в области, у какого-то знакомого. Долг по алиментам за это время не уменьшился ни на рубль. Триста восемьдесят. Те же триста восемьдесят.
Я иногда думаю про тот клетчатый пакет во дворе. Семь лет назад был чемодан на колёсиках. Сейчас – пакет за пять рублей. И не я этот пакет ему упаковала.
Я отказала в прописке отцу своей дочери, который пять лет не платит алименты и должен моей девочке почти четыреста тысяч. Я ответила бывшей свекрови, которая двенадцать лет не звонила внучке, тем, что напомнила её собственные слова про «судьбу» и «ошибку». Имела я право поставить условие – прописка в обмен на погашенный долг? Или родную бабушку всё равно нельзя так осаживать, даже когда она двенадцать лет молчала? А вы на моём месте – открыли бы дверь или закрыли её на ключ, как я?