Моя соседка Валентина Петровна вернулась из Монголии две недели назад. И с тех пор, как мне кажется, у неё сломалось что-то в голове. Не в плохом смысле. Просто она зашла в наш районный супермаркет, постояла минуту у полки с упакованным мясом в пенопластовых лоточках под плёнкой, развернулась и ушла без покупок.
Я встретил её у подъезда. Она смотрела на пакет с надписью «эко-ферма» в моих руках так, будто я нёс что-то стыдное. «Это не мясо, это его фотография», — сказала она и пошла к себе. Я, честно говоря, сначала посмеялся. А потом вспомнил, что и сам был в Улан-Баторе, на том самом рынке Нарантуул, и понял — она права. После него на наши супермаркеты действительно смотреть тяжело.
Что вообще такое этот Нарантуул
Нарантуул, который местные между собой называют «чёрным рынком», — это главный рынок Улан-Батора. Не сувенирный, не туристический, а настоящий, куда кочевники свозят то, что произвели за сезон в степи. Тут не продают магниты на холодильник — тут продают саму жизнь степи, разложенную по прилавкам.
Валентина Петровна попала туда случайно. Поехала к сыну, который работает в Монголии по контракту, и тот в первый же выходной потащил её «посмотреть, как тут торгуют». Она шла, по её словам, и не могла поверить, что в двадцать первом веке рынок может быть таким — живым, шумным, пахнущим и совершенно не стерильным.
Я был там сам года три назад. И помню первое ощущение — это стена звука и запаха, которая встречает тебя ещё на подходе. Рынок слышно и нюхаешь раньше, чем видишь. Гул тысячи голосов, блеяние, скрип тележек, крики зазывал, и поверх всего — густой, плотный запах баранины, кожи, молока и чего-то кислого, незнакомого. Это потом я узнал, что кислое — это архи и сушёный творог.
Мясные ряды, от которых соседка обомлела
Самое сильное впечатление у неё — и у меня — это мясные ряды. Тут нет витрин с подсветкой. Туши баранины висят прямо на крюках, целиком, с курдюком — этим огромным жировым хвостом, которым монголы страшно гордятся. Чем толще курдюк, тем дороже и почётнее баран — об этом мне с гордостью рассказывал продавец, хлопая ладонью по белому салу.
Валентина Петровна говорит, что первое, что её поразило, — мясо не пахнет «холодильником». Оно пахнет мясом. Свежим, тёплым ещё почти. Продавец, здоровенный мужик в фартуке поверх национального халата-дэла, рубил баранью лопатку огромным тесаком прямо при ней, заворачивал в простую бумагу и подавал через прилавок голыми руками. Никаких перчаток, никаких лотков. «У нас в магазине за такое санэпидстанция бы закрыла всё в тот же час», — сказала она мне. А там это норма, и очередь стоит.
Цены она запомнила точно, потому что переводила в уме каждую покупку. Килограмм баранины — около 18-20 тысяч тугриков, это где-то 450-500 рублей на наши деньги. Конина дешевле, тысяч 15 за кило, рублей 380. Я ей объяснил, что конина в Монголии — не экзотика, а зимнее мясо, его специально едят в холода, считается, что оно «греет». Она недоверчиво покачала головой, но кусок конской колбасы у того мясника всё-таки взяла.
А ещё там продают субпродукты, о которых у нас и не слышали. Целые ряды с заготовками на кровяную колбасу, с потрохами, с головами. Монголы не выбрасывают из барана почти ничего — это въевшаяся в кочевую культуру бережливость, где каждый забитый баран должен прокормить семью максимально долго.
Соседка призналась, что в первые минуты ей было не по себе. Вся эта откровенность — висящие туши, разделочные колоды в потёках, запах крови — для городского человека непривычна. Но потом, говорит, пришло странное уважение. Тут никто не прячет, что мясо когда-то было живым животным — и в этой честности есть что-то правильное, чего нашим аккуратным лоточкам очень не хватает. Мы привыкли, что мясо появляется на полке само собой, в плёнке, без истории. А тут история у каждого куска написана прямо на прилавке.
Молочка кочевников — отдельная вселенная
Если мясные ряды соседку шокировали, то молочные — очаровали. Тут начинается то, что в наших магазинах не купишь ни за какие деньги, потому что этого просто нет в природе наших полок.
Главная звезда — ааруул. Это сушёный творог, твёрдый как камень, который кочевники делают летом впрок и грызут потом всю зиму. Ааруул бывает кислым до оскомины, бывает сладковатым, бывает таким твёрдым, что им, кажется, можно гвозди забивать. Лежит он горами на прилавках — белые, желтоватые, серые кусочки разных форм. Валентина Петровна купила пакетик, попробовала и сказала, что это «как если бы сыр и сухарь поженились и родили что-то очень упрямое». Но через неделю, говорит, втянулась и теперь скучает.
Рядом — тарак, монгольский кисломолочный напиток, что-то среднее между кефиром и простоквашей, только живее и кислее. Его наливают из больших фляг прямо в твою тару. И архи — молочная водка, которую гонят из того же тарака. Крепость небольшая, градусов пятнадцать, но запах специфический. Продавщица, пожилая женщина с обветренным лицом, налила соседке попробовать прямо из пиалы, и та, по её признанию, чуть не задохнулась с непривычки.
Цены тут смешные по нашим меркам. Большой пакет ааруула — пять-шесть тысяч тугриков, рублей 130-150. Литр тарака — тысячи две, рублей 50. В наших супермаркетах за «фермерский кисломолочный продукт» с красивой этикеткой просят втрое больше, а вкуса там в три раза меньше — это уже мои слова, но Валентина Петровна полностью подписалась под ними.
Кашемир и дэлы — горы шерсти до потолка
Отдельный мир Нарантуула — это ряды с одеждой и тканями. Монголия — одна из главных кашемировых держав мира, и здесь это чувствуешь руками. Свитера, шарфы, пледы из верблюжьей и козьей шерсти лежат стопками выше человеческого роста.
Я помню, как сам перебирал эти кашемировые свитера и не верил ценам. Хороший свитер из стопроцентного козьего кашемира — тысяч 80-120 тугриков, это две-три тысячи рублей. В московском торговом центре такой же кашемир стоил бы как мой авиабилет до Улан-Батора. Валентина Петровна привезла внучке шарф, и когда дома показала ценник в пересчёте, дочь сначала не поверила, что это настоящий кашемир.
А ещё там продают дэлы — традиционные монгольские халаты с длинными рукавами и высоким воротником, подпоясанные ярким кушаком. Они висят рядами, всех цветов — синие, бордовые, золотистые, расшитые узорами. Кочевники покупают их как повседневную одежду, не как костюм для праздника. Соседка говорит, что стояла перед этими дэлами минут двадцать, гладила ткань и думала, что у нас давно разучились делать одежду, которую носят десятилетиями, а не один сезон.
Торг — это не унижение, а уважение
Вот чего Валентина Петровна совершенно не ожидала — что на Нарантууле нужно торговаться. И не стесняться этого. Первая названная цена тут — это всегда приглашение к разговору, а не окончательный приговор.
Сын научил её базовому ритуалу. Продавец называет цену, ты делаешь удивлённое лицо, называешь примерно половину, он разводит руками, ты разводишь руками, и через минуту-две вы сходитесь где-то посередине. Это не ругань и не жадность — это форма уважения. Если ты не торгуешься, продавцу даже немного обидно, будто ты лишил его удовольствия от общения.
Она рассказывала, как торговалась за тот самый кашемировый шарф. Продавщица назвала 60 тысяч, соседка, осмелев, сказала 30. Та засмеялась, налила ей чаю — прямо там, у прилавка, — и они сошлись на 42 тысячах. «Я в жизни не получала столько удовольствия от покупки шарфа», — призналась мне Валентина Петровна. А потом добавила, что в нашем супермаркете на кассе её недавно обсчитали на сорок рублей, и никакого чаю никто не предложил.
Теснота, толкотня и живые люди
Нужно честно сказать: Нарантуул — это не место для брезгливых и не место для любителей личного пространства. Тут тесно. Очень тесно. Проходы между рядами узкие, людей — тысячи, тебя постоянно кто-то задевает плечом, тележкой, мешком.
Я помню это ощущение, когда тебя несёт людским потоком и ты не идёшь сам, а движешься вместе с толпой. Карманникам тут раздолье, и об этом честно предупреждают все путеводители — сумку держи спереди, кошелёк — поглубже. Нарантуул не притворяется удобным и безопасным — он просто настоящий, со всеми плюсами и минусами этой настоящести.
Но именно в этой тесноте, говорит Валентина Петровна, и чувствуется жизнь. Тут торгуются, смеются, спорят, угощают, ругаются и тут же мирятся. Дети помогают родителям за прилавками. Старики сидят на ящиках и пьют чай из термосов. Это не обезличенный зал супермаркета, где ты катишь тележку под кондиционером и не встречаешься ни с кем взглядом. Тут ты человек среди людей.
Уличная еда — запах, который не отпускает
Невозможно говорить о Нарантууле и не сказать про еду, которую там же, на месте, и готовят. Запах жареного теста и баранины висит над рынком как облако, и устоять невозможно.
Главный герой монгольского стритфуда — хушуур. Это большие плоские чебуреки с рубленой бараниной, которые жарят в кипящем жире прямо при тебе, на огромных сковородах. Горячий хушуур, который обжигает пальцы и пахнет степью, — это, пожалуй, лучшее, что можно съесть на этом рынке. Стоит штука тысячу-полторы тугриков, рублей 30. Валентина Петровна съела два подряд и, по её словам, поняла, что все московские «чебуречные» ей теперь испорчены навсегда.
Ещё там есть буузы — крупные паровые пельмени, тоже с бараниной, сочные так, что нужно осторожно надкусывать, чтобы не облиться бульоном. И солёный молочный чай — сутэй цай, с молоком, солью и иногда с кусочком масла. Звучит для нашего уха странно, но в степном холоде это именно то, что нужно. Я свой первый сутэй цай выпил с подозрением, а второй уже просил сам.
Готовят всё это без перчаток, без санитарных книжек на виду, в условиях, которые наш Роспотребнадзор не одобрил бы ни на секунду. И при этом за годы я ни разу не слышал, чтобы кто-то отравился хушууром на Нарантууле — мясо тут такое свежее, что просто не успевает испортиться.
Почему после этого тяжело смотреть на наши полки
Когда Валентина Петровна вернулась и зашла в наш супермаркет, она, по её собственным словам, увидела его новыми глазами. Ровные ряды одинаковых упаковок. Мясо, нарезанное и упакованное где-то далеко, неизвестно когда. Молочка с месячными сроками годности и составом в полстраницы мелким шрифтом.
«Понимаешь, там я видела руки, которые это вырастили и сделали. А тут я вижу только штрихкод», — сказала она мне. И я не нашёл, что возразить. На Нарантууле ты покупаешь у человека, который сам пас этого барана и сам доил эту козу. У нас между нами и едой стоят десять посредников, упаковочный цех и логистический центр.
Я не идеализирую тот рынок. Там грязновато, там тесно, там нужно держать ухо востро и желудок покрепче. Это не стерильный европейский фермерский маркет с дегустацией под зонтиком. Но в нём есть то, чего у нас почти не осталось, — прямая, живая связь между тем, кто произвёл еду, и тем, кто её ест.
Валентина Петровна теперь ищет в нашем городе фермерские лавки и рынки выходного дня. Говорит, что Монголия её, шестидесятилетнюю женщину, заново научила тому, что еда — это не товар в красивой обёртке, а труд конкретных рук. И знаете, после её рассказов я тоже стал чаще ходить на наш старый колхозный рынок, который раньше обходил стороной.
Что я понял из всей этой истории
Иногда нужно, чтобы пожилая соседка съездила за тысячи километров в монгольскую степь, чтобы ты по-новому посмотрел на то, что у тебя под боком. Нарантуул — это не про экзотику и не про «как там у них дико». Это про то, как еда выглядит, когда между человеком и человеком ещё не выросла стена из упаковки.
Я не призываю всех бросать супермаркеты — они удобны, и я сам ими пользуюсь. Но после Монголии понимаешь, что удобство мы оплатили чем-то важным. Запахом, который должен быть у настоящего мяса. Вкусом, который должен быть у настоящего молока. Возможностью поторговаться, посмеяться и выпить чаю с тем, у кого покупаешь.
Валентина Петровна обещала на следующий год снова поехать к сыну — и обязательно опять на Нарантуул. А я, кажется, начинаю ей завидовать.
Если вам понравилась эта история и вы любите такие живые рассказы о настоящих местах и людях — подписывайтесь на канал. Впереди ещё много историй о том, как живут, едят и торгуют в разных уголках мира. Будет интересно.