– Где ты была, Наташа? Я её мыла. Я ей еду носила. А ты приходила раз в месяц с творогом, – Лариса говорила громко, чтобы слышали все.
Гроб ещё не закрыли. Священник стоял у изголовья, ждал. Родня молчала. Дядя Аркадий, старший из всех, опустил глаза в пол. Кто-то из соседей вздохнул. Тётя Зина, моя крёстная, лежала в платке – таком, какие сама всю жизнь носила.
Я приходила каждую неделю. Шесть лет. С того самого года, как Лариса переехала к тёте, я приходила, потому что знала: одна Лариса не справится. А Лариса говорила, что её надо беречь, потому что муж пьёт, потому что дети малые, потому что у неё давление.
– Шесть лет, Лариса, – сказала я тихо. – Каждую субботу. Иногда в среду.
– Не ври, – отрезала Лариса. – Я тут жила. Я знаю.
Я полезла в сумку, достала телефон. Свет в зале был неровный, экран засветился. Я ткнула в галерею.
– Двадцать пятое января. Творог зернистый, тётя любила. Девятнадцатое января. Хлеб и кефир. Двенадцатое января. Опять творог, груши.
Дядя Аркадий поднял глаза. Соседка Зоя Михайловна шагнула ближе. Лариса покраснела.
– Ну и что? Заскакивала раз в неделю, – сказала она. – А я тут была всё время.
– Тётя сама в магазин добиралась до прошлой осени, – сказала я. – И аптеку сама помнила. Лекарства покупала я.
Я знала, сколько ушло денег. Я не считала специально, но в телефоне у меня хранились чеки – старая привычка от работы. Двенадцать тысяч в месяц на одни таблетки, шесть лет подряд. За эти годы я отдала больше, чем за свою машину.
– Зачем ты считаешь? – Лариса повернулась к гробу, скрестила руки. – Тётя умерла. А ты считаешь.
– Это ты сказала, что я не приходила.
В зале стало тихо. Священник посмотрел на дядю Аркадия. Дядя кивнул – давайте, мол, заканчивать.
Я хотела убрать телефон. Но тут Лариса наклонилась к тёте, поправила платок и сказала громко, чтобы я слышала:
– Спи спокойно, Зиночка. Я с тобой была до последнего.
И что-то во мне щёлкнуло. Слово «Зиночка» от Ларисы – оно было фальшивым. Тётя не любила, когда её так называли в семье. Только моя мама звала её Зиной – и тётя позволяла, потому что мама была старшая.
Я подошла к гробу. Стала с другой стороны. Положила ладонь рядом с тётиной рукой – не на руку, а близко, как мама когда-то делала.
– Тёть Зин, прости, что не уберегла, – сказала я вслух.
Лариса дёрнулась.
– Ты вот сейчас зачем?
– А ты зачем, Лариса?
Священник кашлянул. Я отошла. Достала из кармана тётину старую брошь – серебряную, с эмалью, мама её подарила на пятидесятилетие в восьмидесятые. Положила тёте на грудь, как полагается родне.
– Это что? – Лариса сделала шаг вперёд. – Это в гроб? Ты с ума сошла? Это же серебро, это в землю?
– Это мамино, – сказала я. – Я знаю, что делаю.
Дядя Аркадий тихо тронул Ларису за рукав:
– Лара, перестань.
Я отступила на шаг и стояла так, пока не закрыли крышку. Руки у меня дрожали, но снаружи это было незаметно. Я знала это по работе. Когда сдаёшь отчёт, и не сходится, и ты молчишь – снаружи ты ровная, а внутри гудит.
Сергей подошёл сзади, тронул за плечо. Тёплая рука. Я выдохнула. На кладбище ехать ещё час. Лариса смотрела на меня через зал. И я понимала – она не оставит просто так.
Когда мы вышли к автобусу, дядя Аркадий шепнул мне: «Ты завтра в квартиру не езди. Лариса там одна. Сначала пусть остынет».
***
В квартиру я поехала на третий день. Не послушалась дядю.
У тёти на улице Чайковского была двушка – на третьем этаже, с балконом, с занавесками, которые мама шила. Я выросла там же – половина детских лет прошла на тётиной кухне. Мать с тётей пили чай и спорили, кто из них старше. Тётя старше на семь лет, но мать всегда называла её «Зинка-младшая», за невысокий рост.
Я ехала за фотоальбомом. Маминым. Мама умерла в две тысячи втором, и весь её архив тётя взяла к себе. Альбом стоял в большом серванте, между сервизом и хрустальной вазой.
Лариса открыла дверь, и я сразу поняла – что-то не так.
– Чего тебе? – спросила она, не пуская в коридор.
– За маминым альбомом.
– Нет тут никакого альбома, – сказала Лариса. – Я выбросила.
Я подумала, что ослышалась.
– Что ты выбросила?
– Старое всё. Шесть лет копилось. Я каждую неделю по два пакета на помойку таскаю. Сегодня уже два вынесла.
– Лариса, это мамин альбом. Двадцать четыре года ему. Это семейное.
– Мне тут жить, – сказала Лариса. – А не музей держать.
Я посмотрела на её обувь. Она была в тёплых тапочках, в халате. Из кухни пахло жареным луком – Лариса готовила. На третий день после смерти тёти. Готовила лук.
В коридоре стоял большой чёрный пакет, завязанный.
– Это что? – спросила я.
– Мусор.
– Развяжи.
– С какого ты пьяна? Это мой пакет, моя квартира.
– Это пока не твоя квартира, – сказала я. – Это тётина.
Лариса встала так, что заняла весь проём.
– Ты не имеешь права тут шарить.
Я обошла её. Сергей предупреждал: не лезь сама. Дядя предупреждал. Но я наклонилась, дёрнула узел и развязала.
Сверху был старый плед, в который я заворачивалась в детстве. Под пледом – мамин альбом. Под альбомом – деревянная шкатулка, которую мать выстругала тёте на пятидесятилетие. Внутри – фотографии бабушки, прабабушки и письма с фронта от прадеда. Бумага истёртая, чернила выцветшие. Эти письма я никогда не читала – тётя берегла, говорила, прочитаешь, когда меня не станет.
Я подняла шкатулку. Лариса дёрнулась:
– Положи! Это моё, я нашла!
– Это мамино, – сказала я. – И прабабкино.
– Воровка! – заорала Лариса. – Я в полицию позвоню!
Сосед сверху, Николай Степанович, открыл свою створку, выглянул. Из квартиры у него шёл запах варёной картошки.
– Что у вас, девочки? – спросил он.
– Ничего, – сказала я.
И сосед стал смотреть. И Лариса стояла молча. И я ушла со шкатулкой, альбомом и пледом. Пакет я не стала забирать целиком – там ещё лежали тётины платья, я не имела права.
В машине я открыла шкатулку. Под фотографиями лежал маленький кошелёк, в котором мама хранила запасной набор ключей – на случай, если тётя свои потеряет. Внутри кошелька – листок. Тётиной рукой. Я узнала почерк: чуть неровный из-за артрита, с длинными петлями у «у».
«Наташа, всё, что найдёшь в этой шкатулке, твоё. Зина».
Подпись – «Зина». В быту. Полное имя – в паспорте. В паспорте я видела не раз, потому что возила тётю в собес. И там у тёти всегда был один и тот же спор с окошком: «Воронина Зиновия Петровна. Пожалуйста, не пишите Зинаиду. У меня в свидетельстве о рождении сначала криво написали, потом исправили – Зиновия. И вторая «и». Я не Зинаида».
Я доехала до дома, поднялась к себе. Сергей был на работе. Я положила шкатулку на стол.
И позвонила Ларисе.
– Лариса, – сказала я. – Я взяла шкатулку, альбом и плед. Я могу доказать, что это моё. Если ты ещё что-то выбросишь – я подам в суд за порчу наследственного имущества.
– Какого наследственного, – фыркнула Лариса. – Тётя мне завещала.
– Покажи завещание.
Лариса замолчала. Потом сказала:
– Покажу. На девятом дне покажу. При всех.
– Хорошо.
Я положила трубку.
– Я сама приду, – добавила я, хотя она уже не слышала.
В комнате было тихо. Я открыла альбом. Мама на первой странице – в платье в горошек, с букетом сирени. Двадцать два года ей. Тётя за её плечом – щурится на солнце, в светлой блузке. Снимок ровный, не выцветший. Я долго смотрела.
Вечером пришёл Сергей. Сел рядом. Я показала ему листок из шкатулки.
– Зина, – прочитал он. – Это её почерк?
– Её. Я знаю.
Он обнял меня за плечи. Тёпло. Но я уже думала про девятый день – что Лариса притащит за пазухой.
А на следующий день мне позвонила соседка Зоя Михайловна: «Наташа, тут Лариса по подъезду ходит, говорит – у неё бумага есть, тётя ей квартиру подарила за месяц до смерти».
***
Девятый день пришёлся на пятницу. Лариса собирала у себя – в тётиной квартире. Я сначала думала не идти. Сергей сказал: «Иди. Иначе она потом скажет, что ты на поминки не явилась».
Я пришла.
В квартире было душно. Стол накрытый – кутья, блины, рюмки. Из родни – дядя Аркадий с женой, двоюродная тётя Валентина, соседка Зоя Михайловна, двоюродная наша сестра Светлана с мужем, и сама Лариса. Дети Ларисы – двое старших дома, младшая в школе. Виктор, муж Ларисы, умер в марте – за месяц до тёти. У могилы тёти Лариса плакала: «Я за этот год двоих похоронила». Все жалели её. И я жалела.
Помянули. Выпили. Дядя Аркадий встал – он у нас за старшего после смерти отца Ларисы.
– Зина прожила достойно, – сказал он. – Всё помнила. Никого не забыла. Мы с ней в детстве – три года разницы. Полжизни вместе.
Все кивнули.
Лариса встала.
– Я тоже скажу, – она поправила платок. – Я хочу, чтоб вы все знали. Тётя меня очень любила. Она мне всё оставила. Я не хотела сразу говорить, на похоронах не хотела. Но раз уж родня собралась.
Лариса полезла в шкаф, достала папку. Голубая, новая – я никогда у тёти такую не видела. Тётя складывала бумаги в коричневый кожаный портфель, который ей отец на свадьбу подарил.
– Договор дарения, – сказала Лариса. – Тётя оформила в марте. У нотариуса.
Она положила бумаги на стол.
Я подошла. Дядя Аркадий тоже встал. Светлана с мужем переглянулись.
– Можно посмотреть? – спросила я.
– Смотри, – сказала Лариса. – Тут всё чисто.
Я открыла папку.
«Договор дарения. Дата – двенадцатое марта две тысячи двадцать шестого года. Даритель: Воронина Зинаида Петровна, паспорт указан».
Я остановилась.
– Лариса, – сказала я ровно. – Тут написано «Зинаида».
– Ну да, – Лариса налила себе компота. – Зинаида и есть.
– Тётя по паспорту Зиновия. С двумя «и».
Дядя Аркадий взял у меня папку, поднёс к глазам. Очки у него болтались на цепочке, он их нацепил, склонился.
– Лара, тут «Зинаида», правда, – сказал он.
– Ну и что? – Лариса плюхнулась на стул. – Её все Зиной звали. И Зинаидой. Это одно и то же.
– Нет, – сказала я. – Это разные имена. В паспорте – Зиновия. Я видела тысячу раз. Я её в собес возила.
– И в загсе, когда мы наследство по дядьке оформляли, – вмешалась Светлана. – Помнишь, Лара? Тебе тогда писарь Зинаидой написал, тётя три часа добивалась – переписать на Зиновию.
Светлана повернулась ко мне:
– Это правда, Наташ. Я помню. Восемнадцатый год, после смерти Лариного отца. Тётя тогда устроила скандал. Сказала, что тридцать лет с этим именем мучается.
Лариса побелела. Но взяла себя в руки:
– Ну и что? Тётя в договоре могла подписаться как угодно. Это неважно.
– Это юридический документ, – сказала я. – В нём имя должно совпадать с паспортом. Иначе он недействителен.
Дядя Аркадий снял очки.
– Лара, что-то тут не так.
Лариса резко встала.
– Знаете что, идите все. Я устала. Я мужа похоронила, тётю похоронила, у меня трое детей. А вы тут разбираетесь, как правильно – Зиновия или Зинаида.
Тётя Валентина начала что-то говорить – что-то мягкое, примирительное. Дядя Аркадий потёр виски. Светлана смотрела на меня.
И я поняла, что если уйду сейчас – папка останется у Ларисы. Завтра её не будет. Я наклонилась.
– Лариса, – сказала я. – Я возьму копию.
Я открыла папку. Подлинник был один. На двух листах.
– Я не дам, – Лариса метнулась к столу.
Но дядя Аркадий положил ладонь на бумаги. Он редко вмешивался, но если вмешивался – все слушали.
– Лара, копия пусть будет. Не уноси оригинал. Я свидетельствую.
Я достала телефон, сфотографировала обе страницы – крупно, имя, подпись, печать. В шапке – «Воронина Зинаида Петровна». Подпись внизу – «З. Воронина», как тётя обычно подписывалась. Но имя сверху – чёрным по белому, чужое.
– Нотариус кто? – спросила я.
– Я не помню, – Лариса отвернулась.
– Тут написано. Шестопалова Е. И. Адрес – Чехова, восемнадцать.
– Ну и иди, проверяй, – сказала Лариса. – Ничего ты не докажешь.
Дядя Аркадий вернул ей бумаги.
– Лара, я не на твоей стороне, – сказал он. – Я на стороне Зины. И она бы не позволила, чтобы её Зинаидой называли.
Я вышла на лестничную клетку. На площадке курила Светлана. Подмигнула:
– Молодец, что подняла. Я тоже видела. Думала, может, мне показалось.
– Не показалось.
На улице моросило. Я пошла к машине. Сергей ждал в кафе через дорогу, он не пошёл, чтоб не нервировать Ларису. Я села рядом с ним, показала телефон. Он медленно прочитал. И присвистнул.
– Это подделка, Наташ.
– Я знаю.
В понедельник, в восемь утра, я была у нотариуса Шестопаловой на Чехова, восемнадцать.
***
Нотариальная контора Шестопаловой занимала три комнаты на втором этаже жилого дома. Я ждала в коридоре сорок минут. Передо мной было четверо. Я смотрела в телефон. Сергей утром сказал: «Не воюй до того, как узнаешь, что говорит нотариус. Может, описка».
Я надеялась, что описка. Очень надеялась.
Шестопалова Елена Ивановна была женщина лет пятидесяти, в очках, со строгим узлом седеющих волос. Я положила перед ней копию.
– Здравствуйте. Я по поводу этого договора. Двенадцатое марта. Воронина Зиновия Петровна – моя тётя. Она умерла десятого апреля.
Шестопалова взяла копию. Прочитала. Поджала губы.
– Не помню детально. Дайте проверю по реестру.
Она вышла. Десять минут её не было. Вернулась с папкой.
– Договор есть. Зарегистрирован двенадцатого марта. Воронина З. П. Здесь, – она открыла папку, – подлинник.
Я наклонилась. Лист бумаги лежал передо мной. «Договор дарения». «Воронина Зинаида Петровна».
– Тётя по паспорту Зиновия, – сказала я. – С двумя «и».
Шестопалова посмотрела поверх очков.
– То есть как?
– Вот так. – Я открыла сумку, достала ксерокопию тётиного паспорта. Я её снимала ещё в две тысячи двадцатом, когда тётю в больницу клала. – Зиновия Петровна. Дата рождения – пятнадцатое июля пятидесятого года. Серия и номер совпадают с тем, что в договоре. А имя – нет.
Шестопалова взяла ксерокопию. Поднесла к лицу. Сравнила. Положила.
– Этого не может быть, – сказала она. – Я лично её паспорт проверяла.
– Тётя сама приходила?
– Нет, – Шестопалова медленно соображала. – Договор оформляли по доверенности. Воронина Лариса Петровна.
– А доверенность чья?
– От тётиного имени, заверена другим нотариусом. У меня есть копия.
Она снова перелистала папку. Нашла.
– Вот. Доверенность от четвёртого марта. Заверял Кашин, в Подмосковье.
– А оригинал доверенности у вас?
– Только копия. По правилам так и должно быть – оригинал хранится у того нотариуса, кто заверял. Я сейчас Кашину позвоню.
Шестопалова сняла трубку. Я сидела. У меня в груди медленно поднималось что-то – не злость, ещё нет. Холодное, твёрдое.
Разговор шёл минут пятнадцать. Шестопалова уточняла даты, серии, подробности. Под конец она положила трубку и долго молчала.
– Кашин говорит – он эту доверенность не выдавал. У него есть бумага с таким номером, но она оформлена на другое лицо, в две тысячи двадцать четвёртом году. А эта, четвёртого марта, у него в реестре отсутствует. Бланк, печать и подпись – подделаны.
Шестопалова сняла очки. Потёрла переносицу.
– Получается, тётя у Кашина никогда не была. Доверенность поддельная. А я по этой доверенности зарегистрировала договор. Подпись «З. Воронина» в нём стоит, но кто её ставил – не она.
Я смотрела в окно. На улице снег с дождём. Машина моя стояла у бордюра, мокрая.
Я думала о тёте. О том, как она сидела на кухне в халате, который мама ей подарила на восьмидесятилетие. Как смеялась, когда я приносила творог: «Опять зернистый, ты же знаешь, я обезжиренный люблю». И я знала, конечно. Я просто покупала и зернистый, и обезжиренный. И мы говорили о маме. И тётя называла меня «Наталюша» – как мама.
Потом я представила, как Лариса в марте сидела где-то с поддельной бумагой, ставила подпись «З. Воронина», копировала тётину руку. Подделывала. Готовила. А тётя в это время дома лежала. И не знала.
Руки у меня в карманах сжались. Пальцы белые от напряжения.
– Елена Ивановна, – сказала я. – Я могу попросить заверенную копию вашего договора и выписку из реестра?
– Конечно. Это стоит, – она назвала сумму.
– Хорошо. И ещё. Я сегодня поеду в полицию.
Шестопалова кивнула:
– Вам туда. У меня самой к ней будут вопросы. Подделка нотариального бланка – это уголовная статья. Сто пятьдесят девятая, мошенничество в особо крупном. До десяти лет.
Я расплатилась. Получила бумаги. Вышла.
Машина не заводилась с первого раза. Я подождала. Включила печку. Позвонила Сергею.
– Сергей. Она подделала. У Кашина доверенности нет в реестре – бланк краденый.
Сергей молчал. Потом сказал:
– Наташа, подумай.
– Что?
– У Ларисы трое детей. Виктор умер месяц назад. Если ты пойдёшь в полицию – это уголовка. Подумай ночь.
– Я уже думала, – сказала я. – Шесть лет я думала, и шесть лет молчала. И тётя из-за этого молчания сейчас на кладбище. А Лариса – в её квартире с поддельной бумагой.
– Тётя умерла не из-за Ларисы.
– Из-за неё. Я знаю.
Я повесила трубку.
И поехала в полицию. Дежурный участок на Чехова, тринадцать. Заявление я писала час сорок. По сто пятьдесят девятой статье, часть четвёртая. Мошенничество в особо крупном размере. С указанием эпизодов: подделка доверенности, подделка подписи дарителя, оформление договора дарения на квартиру по улице Чайковского, кадастровая стоимость восемь миллионов семьсот тысяч рублей.
В коридоре участка я сидела одна. Лампа над дверью моргала. Молодой следователь, лейтенант Хохлов, принёс мне стакан воды. Сказал: «Не волнуйтесь, разберёмся».
Я выпила. Поставила стакан. Подумала: вот теперь точно нет дороги назад.
Я вышла из участка вечером. Стемнело. Шла к машине. И тут зазвонил телефон – дядя Аркадий.
– Наташа, что ты наделала? Лариса звонит, плачет, у неё дети, она в истерике. Ты что натворила?
– Дядя, она сама.
Я не стала продолжать. И повесила трубку.
В машине я увидела семнадцать пропущенных от родни. И ещё одно сообщение – от Светланы: «Молодец. Я с тобой». Это пока что был единственный голос на моей стороне.
***
За окном уже не апрель и не май. На балконах напротив развешаны гирлянды, у соседа сверху ёлка стоит в окне с двадцать пятого декабря. Снег упал в ночь – тяжёлый, мокрый. Я смотрю на двор из кухни и думаю, что прошло достаточно времени, чтобы устать.
Следствие идёт девять месяцев. Лариса под подпиской о невыезде. Квартира на Чайковского под арестом – никто не въезжает, никто не выезжает. Ключи у пристава. Окна тёмные, я проезжала мимо в начале декабря – мамины занавески висят как висели.
Лариса сразу после возбуждения дела съехала к старшей дочке. Алёна, двадцать четыре, живёт с парнем в съёмной однушке. Средний сын, Игорь, девятнадцать, в общаге института. Младшая, Ниночка, двенадцать, с матерью. Мне Светлана пересказывает.
Алёна со мной не разговаривает. Игорь приходил к нам в подъезд, ждал у машины. Сказал коротко: «Ты мать у нас отняла». Я ему ответила, что мать у него сама себя отняла, когда подделала бумагу. Он плюнул на капот и ушёл. Сергей вечером плевок отмыл, ничего не сказал.
Дядя Аркадий со мной общается через раз. На юбилей мне не звонил. Тётя Валентина прислала эсэмэс на Новый год: «Будь здорова». И больше ничего. Только Светлана и Зоя Михайловна на моей стороне открыто. Остальные – кто молчит, кто отвернулся.
На могиле тёти я была в сорок дней. Потом не ездила. Боюсь не Ларису – боюсь, что встречу там Алёну или Игоря, и они скажут что-нибудь, чего я уже не выдержу.
Адвокат Ларисы пробует свести на «ошибку нотариуса». Не получается. Подпись эксперт признал нетётиной. Доверенность – поддельная. Шестопалова мне написала под Новый год: «Я свидетельствую полностью. Извините, что не проверила паспорт лучше». А я ей ответила: «Спасибо. Тётя бы вас не винила».
Шкатулку с прадедовыми письмами я храню у себя дома, в серванте. Письма я так и не открыла – рано ещё. Я открою, когда дело закроется. Если оно закроется.
На двоюродную сестру с тремя детьми, у которой за месяц до тётиной смерти умер муж, я написала заявление по сто пятьдесят девятой в особо крупном. Из-за одного имени – «Зинаида» вместо «Зиновии». Это справедливость или жестокость? Или шесть лет молчания дают мне право не миловать на седьмом году? А вы – отдали бы квартиру за восемь миллионов семьсот тысяч, лишь бы не отправлять родную кровь под уголовку?