– Это твоя мать. Твоя проблема. Поезжай разбирайся.
Сергей сказал это не отрывая глаз от телевизора. Спокойно. Как будто я спросила, куда положить чистые носки.
Я стояла в дверях гостиной с телефоном в руке. Только что закончила разговор с врачом из Сызрани. У мамы нашли опухоль в груди, размером с грецкий орех. Операция через десять дней. После – уход, перевязки, лекарства, всё то, чего одинокая женщина в семьдесят два года сама не вытянет.
– Серёжа, – я попыталась ещё раз, – ей семьдесят два. Одной нельзя. Я подумала, может, мы вместе съездим в субботу?
Он наконец повернулся. На его лице была та самая гримаса – между усталостью и раздражением, которую я знала тридцать лет.
– Таня. У меня работа. И у тебя моя мама на руках, ты не забыла? Кто к ней в субботу поедет?
«Моя мама на руках». Эти слова я уже не слышала – я их носила. Восемь лет носила, с того февраля, когда у Раисы Михайловны случился инсульт. Тогда мне был сорок один. Мне сказали: ты сноха, ты обязана. И я стала ездить. Каждую субботу. Уборка, продукты из «Магнита», коробочка с таблетками по часам – синие натощак, белые через двадцать минут, жёлтые после обеда. Четыреста суббот. Я однажды посчитала.
– А моя мама? – спросила я. – Она что – чужая?
Он пожал плечами и снова уставился в экран.
– Она в Сызрани. Сто пятьдесят километров. У неё свои соседи, поликлиника. Это её жизнь, Тань. Не наша. Чужая проблема.
Я закрыла рот. Открыла. Снова закрыла. В груди что-то перевернулось – не от обиды даже, а от того, как буднично это прозвучало. «Чужая проблема». Моя мама. Которая водила нашу Ольгу за ручку в первый класс, пока я бегала по собеседованиям. Которая в девяносто восьмом дала нам деньги на первый взнос за квартиру – свои, заработанные в школе за тридцать лет. Чужая.
А его мама – не чужая. Хотя живёт через четыре квартала. Хотя за восемь лет на её таблетки ушли мои отпуска, мои выходные, моя спина. Я неделями возила её на капельницы. Я ходила в её собес. Я выслушивала её жалобы на снох соседок: «вот у Нинки-то невестка какая, а у меня одно расстройство» – и кивала, потому что молчать стало привычкой.
Я ушла на кухню. Включила чайник. Села.
В коридоре на крючке висели две связки ключей. Наши – от квартиры. И отдельная, на красном брелке – от квартиры Раисы Михайловны. Я смотрела на этот красный брелок, и впервые за восемь лет он показался мне чужим.
В субботу я не поехала.
Просто не поехала. Утром встала, попила кофе. Сергей завозился, спросил:
– Ты во сколько к маме? Я бы поспал ещё.
– Я не еду. Поезжай ты.
Он сел в постели. Не понял.
– Что значит – не едешь? Кто продукты повезёт? У неё там только хлеб.
– Серёжа. Ты её сын. Поезжай.
Он что-то говорил мне в спину, а я уже выходила в магазин. За хлебом для нас. Без капустных пирожков, которые свекровь любила и которые я каждую субботу пекла с шести утра.
Когда я вернулась, его дома не было. Уехал к маме. Я подумала – значит, понял. Я зря подумала.
Вечером раздался звонок. Незнакомый номер.
– Татьяна, это Раиса Михайловна. С телефона соседки. Свой не нашла где. Ты совсем меня бросила?
Голос был не больной. Голос был обиженный.
– У меня мама в больнице, Раиса Михайловна. Опухоль. Операция.
Пауза. Долгая.
– Ну так что. Прооперируют – и поправится. А я тут одна сижу. Серёжа продуктов привёз каких-то не тех. Сметана не та. Хлеб нарезной – я нарезной не ем.
Я молчала. Я смотрела в окно на двор, на жёлтые фонари над снегом, и думала о маме. Мама в эту минуту, наверное, тоже смотрит в окно. В Сызрани. Одна.
– Я не приеду в субботу, – сказала я.
И положила трубку.
Я ещё не знала, что слова «чужая проблема» Сергей повторит ещё трижды. Я тогда думала – один раз сорвалось.
***
Через четыре дня позвонил уже Сергей. С работы. Голос напряжённый.
– Таня. Мама звонила. У неё таблетки кончаются. Те, синие, для давления. Ты бы заехала.
Я была в офисе. Закрытие квартала, отчёты, голова раскалывалась. В обед я звонила маме – её готовили к операции, ставили какие-то капельницы.
– Серёж, заедь сам после работы. Аптека на Пушкина, я туда всегда хожу. Рецепт у неё на холодильнике, под магнитом.
– Тань. Ты же знаешь, я в аптеках теряюсь. И мама нервничает, если не ты. Ну заедь, тебе по дороге.
«Мне по дороге». Аптека на Пушкина была мне не по дороге. Это был крюк в двадцать минут.
– Хорошо, – сказала я. И положила трубку.
И поехала. Потому что таблетки от давления – это не пирожки. Без таблеток ей будет плохо. Я везла их и злилась на себя – не на него, на себя. За то, что снова еду.
Раиса Михайловна открыла мне дверь сразу. Как будто стояла рядом и ждала. На столе у неё уже стоял чайник, две чашки, печенье в вазочке. Меня ждали с разговором.
– Танечка, ну наконец-то. Я уж думала, не приедешь. Серёжа звонил тебе?
– Звонил.
– Ну вот. А то ведь я волнуюсь. Без таблеток у меня сразу голова кружится. Сядь, чаю выпей.
Я не села.
– Раиса Михайловна, – сказала я, и сама удивилась, как ровно прозвучал мой голос. – Я хочу спросить. У моей мамы в Сызрани через шесть дней операция. Опухоль. Если я завтра поеду к ней – кто будет вам таблетки возить?
Она моргнула. Раз. Другой. Поправила очки на цепочке.
– Ну как кто. Ты же сноха. Это твоя обязанность.
– А моя мать?
– Что – твоя мать? Это другое. У тебя там сестра, наверное, есть.
– Нет у меня сестры. Я одна.
– Ну тогда соседи. Или знакомые. Это же не наше дело, Танечка.
Я смотрела на неё – на её аккуратно уложенные седые волосы, на палку с резиновым наконечником у дивана, на эти очки. На женщину, которая восемь лет принимала мой труд как должное, потому что «сноха обязана». И в эту секунду что-то во мне щёлкнуло – тихо, как замок.
– Раиса Михайловна. Сергей сказал мне в среду: «Твоя мать – чужая проблема». Это его слова. А вы – не чужая?
Она открыла рот. Закрыла. Покраснела пятнами.
– Это вы между собой разбирайтесь, я тут при чём. Ты сноха или нет?
– Тридцать лет сноха. Восемь лет – нянька. А чужая проблема – моя мама. Знаете, у меня в голове это как-то не складывается.
Я положила таблетки на стол. Аккуратно. И ушла.
Дома меня ждал Сергей. Он уже знал – мать ему позвонила, как только за мной закрылась дверь. Он был не злой. Он был в ярости.
– Ты что устроила?! Ты больную старуху обидела!
– Я задала вопрос.
– Какой вопрос? Ты ей мою фразу пересказала! Зачем?!
– Чтобы она знала, как её сын относится к моей матери.
Он схватил со стола кружку – свою, любимую, синюю, с трещиной – и поставил обратно с такой силой, что трещина пошла дальше.
– Таня. У меня работа. Я зарабатываю. Я не могу ещё и аптеки. У тебя график свободнее. Это всегда было ясно.
– Ясно было то, что я делала. Тридцать лет ясно. А сейчас вдруг неясно.
Он махнул рукой и ушёл в спальню. Хлопнул дверью.
А таблетки я всё-таки привезла. В последний раз.
***
Через неделю была операция. Я взяла отпуск на двенадцать дней – все, что у меня были. Села в машину и поехала в Сызрань.
Сергей в выходные не приехал.
В пятницу вечером я звонила ему из коридора больницы. Маму уже увезли в палату, она спала, бледная, с трубочкой в руке. Я хотела, чтобы он приехал. Просто чтобы он был рядом. Чтобы я не сидела одна на этом дерматиновом диванчике под лампой.
– Серёж. Приедешь?
– Тань. Маме плохо. Давление скачет. Я не могу её оставить.
«Маме плохо». А моей маме хорошо? Моей маме только что вырезали грудь.
– Серёж. На два дня. Соседку попроси. Светлану Петровну. Она же всегда соглашается за пять тысяч посидеть.
– Соседку? К моей маме? Чужого человека? Ты в своём уме?
Я замолчала. И поняла – мою мать оставить с чужими можно. Его мать – нельзя.
– Понятно, – сказала я. – Не приезжай.
И не приехал. Все выходные. И в понедельник тоже. И во вторник.
Я сидела с мамой. Меняла ей бельё, кормила с ложки бульоном, носила судно. Мама плакала первый день – ей было стыдно, что я её вижу такую. Я делала вид, что не замечаю.
На пятый день я поняла – маму скоро выпишут. А дальше – перевязки каждый день, антибиотики уколами, диета. Одна она не справится. А я через неделю обратно на работу. Нужна сиделка.
Я открыла приложение банка. На общем счёте – на нашем «ремонтном» – лежало триста сорок тысяч. Из них двести – моя зарплата за полгода. Я ровно столько и откладывала: пять лет копили на новую кухню.
Я списала двести тысяч. Перевела на свою отдельную карту. И позвонила в местное агентство.
– Сиделка после операции. На два месяца. Семьдесят два года, онкология. Можете завтра?
Через сорок минут пришла СМС из банка. Сергею.
Он перезвонил через минуту. Я не взяла. Через две – позвонил снова. Я не взяла. На седьмой звонок я ответила.
– Ты что сделала?
– Я наняла маме сиделку.
– За двести тысяч?!
– Двести – моих. Я их сама внесла на счёт. Это моя зарплата за полгода.
– Ты не имеешь права! Это семейные деньги! Это на кухню!
– Серёжа. Ты сказал «чужая проблема». Чужие проблемы – на чужие деньги. Я взяла свои.
Он закашлялся в трубку.
– Возвращайся домой. Немедленно. У мамы давление. Она плачет.
– Я вернусь, когда маме станет лучше.
И положила трубку.
Я сидела в больничном коридоре. Под лампой. На дерматиновом диванчике. И впервые за восемь лет – не плакала.
***
Я вернулась через одиннадцать дней. Поздно вечером. В лифте пахло чужой едой. На лестничной клетке у нашей двери стояла связка пакетов с мусором – Сергей не вынес.
В квартире было душно и неприбрано. В раковине – посуда за неделю. На столе – пустая бутылка, корка хлеба. Сергей сидел на кухне в трусах и майке. Небритый. На столе перед ним лежала банковская выписка, распечатанная.
– Сядь, – сказал он. – Поговорим.
Я не села. Я прошла к шкафу, достала чемодан. Тот, большой, с которым в санатории ездим. Принесла в спальню. Раскрыла на кровати. Стала складывать – свитера, два платья, бельё, документы.
Он стоял в дверях спальни и смотрел.
– Ты куда?
– К маме. В Сызрань.
– На сколько?
– Пока не решу.
Он засмеялся – коротко, нервно.
– Тань. Ты с ума сошла. У нас мама. У нас работа. У нас тридцать лет.
– У нас. – Я застегнула чемодан. – Серёжа, скажи мне одно слово. Когда я плакала в больничном коридоре в пятницу – почему ты не приехал?
– Я тебе сказал. Мама. Давление.
– У моей мамы был наркоз. Четыре часа на столе. Грудь вырезали. А у твоей – давление, как каждый четверг последние восемь лет.
Он молчал.
Я прошла в коридор. Сняла с крючка красный брелок. Тот самый, с ключами от квартиры Раисы Михайловны. Подержала в руке – он был тёплый, потёртый, я носила его восемь лет. Положила на тумбочку в прихожей.
– Это твоё. Твоя мама. Твоя проблема.
– Таня, ты что – мстишь?! Это больная женщина!
– Моя мама тоже больная. Ты её назвал чужой.
Я взяла чемодан. Сергей пошёл за мной к двери.
– А мама как же? Кто продукты? Кто аптеки?
– Ты. Её сын.
– У меня работа!
– У меня тоже была. Восемь лет. Без выходных. И никто не спрашивал, как я успеваю.
Он схватил меня за локоть. Не сильно – но схватил.
– Таня. Не делай этого. Пожалуйста. Это глупость. Мы тридцать лет вместе.
Я посмотрела на его руку. Он отпустил.
– Серёжа. Тридцать лет я была сноха. Двенадцать дней назад я первый раз стала дочь. Мне понравилось. Я возвращаюсь к маме.
Я закрыла дверь. На лестнице слышала, как он что-то крикнул мне вслед. Я не разобрала, что.
В машине я сидела долго, не заводя. Смотрела на тёмные окна нашей квартиры. На пятом этаже. И думала – а ведь мне сорок девять. И, может быть, у меня ещё есть время прожить эти годы по-другому.
Я завела мотор и поехала. Сто пятьдесят километров до Сызрани. До мамы.
***
Черешня в Сызрани уже отошла, ягоду собрала соседская девчонка для варенья. Мама ходит сама, медленно, опираясь на меня, но ходит. Швы зажили. Анализы хорошие. Врач сказал – чисто, наблюдаемся каждые три месяца.
Сергей звонил каждый день первые две недели. Потом – через день. Потом раз в неделю. Я не брала.
Заявление я подала через месяц. Развод оформили в августе. Тридцать лет – а уложились в одно заседание, без раздела, без скандала. Квартиру оставила ему. Сама теперь живу у мамы. Хватит места.
Раиса Михайловна продержалась с сыном два месяца. Он пытался – ездил, возил, забирал к себе. Потом перестал справляться. Сдал её в платный пансионат за городом, тысяч восемьдесят в месяц. Соседка из их подъезда мне написала, не удержалась: «Видела Серёжу с матерью у нотариуса, она плакала, говорила – сноха меня бросила». Я прочитала и убрала телефон.
Не я её бросила. Я восемь лет её носила. Бросил – сын. Тот, который сказал, что моя мама – чужая проблема. У всякой ноши есть предел.
Иногда я просыпаюсь в маминой маленькой спальне – кровать, тумбочка с лекарствами, занавеска в горошек – и первые секунды не понимаю, где я. Потом слышу, как мама на кухне ставит чайник, и вспоминаю. И поворачиваюсь на другой бок, и сплю ещё час. Впервые за восемь лет я сплю по-настоящему.
Можно было ещё восьмой год возить таблетки чужой матери, пока моя одна лежала со швами после операции? Или раз моя мать стала для него «чужой проблемой» – его мать тоже перестала быть моей? А вы на моём месте – в ту субботу, когда позвонили из больницы, – поехали бы по аптекам?