После долгих странствий по морю, наполненному божественным гневом и людской отвагой, Одиссей пристал к неведомому берегу. Десять кораблей его флота, израненных бурями, бросили якоря у зелёного, плодородного острова. Это был остров, где не знали ни законов, ни земледелия, ни страха перед богами. Остров Циклопов.
— Здесь пахнет диким козлом и диким мёдом, — сказал Одиссей, вдыхая солёный воздух. — Мы сделаем привал. Запасёмся провизией и водой. А потом, возможно, заглянем в гости к тем, кто живёт в пещерах. Но будьте осторожны. Циклопы не знают гостеприимства.
Сами они, спутники Одиссея, были изнурены до предела. Три дня и три ночи они гребли против ветра, и теперь каждая кость в их теле молила о покое. Они разожгли костры на берегу, зажарили козлятину и уснули прямо на песке, под звёздным небом, в котором, казалось, шевелились сами боги.
Одиссей не спал.
На рассвете он решил: нельзя уходить с острова, не узнав, кто здесь живёт. Вдруг это гостеприимные люди? Вдруг они дадут им еду, вино и укажут путь домой, в Итаку? Он выбрал дюжину самых крепких и надёжных воинов, взял мех с темным, густым вином, которое подарил ему жрец Аполлона, и отправился вглубь острова.
Они прошли через сосновую рощу и вышли к огромной пещере. Вход в неё был завален камнями, но внутри горел огонь. Одиссей вошёл первым.
То, что он увидел, поразило его. В пещере было всё: овцы в загонах, сыры в корзинах, молоко в огромных, выдолбленных из камня чашах. Это было жилище великана — не человека, но и не зверя. Потолок уходил вверх на десять локтей, и в центре стоял стол из цельного камня.
— Никого нет, — прошептал один из воинов. — Может, мы возьмём сыр и уйдём?
— Нет, — сказал Одиссей. — Мы будем ждать. Я хочу увидеть хозяина. Я хочу говорить с ним. Иначе мы так и останемся невеждами.
Воины, повинуясь воле своего царя, остались. Они сидели в пещере и ждали, как мыши в норе, пока вдалеке не послышался звук, от которого задрожала земля.
Топот. Тяжёлый, медленный, как шаги горы.
Циклоп вошёл в пещеру — и солнце померкло. Он был выше любых деревьев, шире любых скал. Одно-единственное око горело в середине его лба, красное, как уголь, и в нём не было ни капли человеческой мысли. Только голод. Только сила.
— Кто вы? — прорычал циклоп, и его голос был как обвал в ущелье. — Вы — люди? Или вы — боги, принявшие обличие людей?
— Мы — люди, — сказал Одиссей, стараясь, чтобы его голос звучал твёрдо. — Мы плывём из-под Трои. Мы просим гостеприимства и дара. Мы не грабители, мы странники.
Циклоп не ответил. Он подошёл к своим овцам, подоил их, выпил молоко, а потом, не говоря ни слова, схватил двух воинов и размозжил их головы о стену пещеры, как орехи.
Кровь брызнула во все стороны. Крик воинов захлебнулся в их собственных глотках.
— Вы сказали, что вы — люди, — прорычал циклоп, жуя. — Люди для меня — еда. Моё имя — Полифем. Я сын Посейдона. И я не знаю гостеприимства. Я знаю только, что это мой дом, и вы — моя добыча.
Он забрал тела, завалил вход в пещеру огромным камнем, который не могли бы сдвинуть и двадцать человек, и лёг спать, положив голову на камень.
Одиссей сидел в темноте, и его сердце сжималось от ужаса и ярости. Он хотел убить циклопа сейчас же, пока тот спит, но остановил себя. Даже если они убьют его, камень закрывает выход. Они будут заперты в пещере навсегда. Нужно было ждать.
Наутро Полифем проснулся, съел ещё двух воинов, выгнал овец на пастбище и завалил вход снова. Одиссей остался в пещере с шестью товарищами.
— Я знаю, что делать, — прошептал он, когда циклоп ушёл. — У нас есть вино. И у нас есть его посох — он стоит в углу. Мы отрежем от него кусок и заострим его. Мы дождёмся ночи, напоим циклопа, а когда он уснёт, я выжгу ему глаз.
— Но как мы выйдем? — спросил его самый верный воин.
— Овцы, — ответил Одиссей. — Утром он выпускает их на пастбище. Мы привяжемся под их брюхами. Он будет ощупывать спины животных, чтобы мы не убежали на них сверху, но он не догадается заглянуть снизу.
Воины переглянулись. План был безумным, но иного выхода не было.
Ночью Полифем вернулся, и Одиссей подступил к нему с мехом вина.
— Великий Полифем, — сказал он ласково. — Дай мне сказать тебе то, что ты не слышал ни от кого. Это вино из винограда, который растёт на островах, где всегда лето. Попробуй. Его пьют только боги.
Циклоп взял мех, поднёс к огромному рту и выпил одним глотком. Его око засветилось тусклым светом.
— Хорошо, — сказал он. — Давай ещё. И назови мне своё имя, чтобы я знал, кто меня угощает.
— Моё имя — Никто, — сказал Одиссей. — Меня все зовут Никто.
— Ну что ж, Никто, — хрипло усмехнулся циклоп. — Ты угостил меня вином. В награду я съем тебя последним.
Он выпил ещё вина, потом ещё, и опьянение свалило его, как дерево в бурю. Он рухнул на каменный пол и захрапел.
Одиссей вытащил из угла заточенный кол, раскалил его в золе костра и, размахнувшись, вогнал в единственный глаз циклопа.
Крик Полифема был таким, что горы содрогнулись. Он вскочил, шатаясь, не видя, и начал крушить стенки своей пещеры, как безумный. Одиссей и его воины прижались к стенам, молясь, чтобы циклоп их не нашёл.
— Кто здесь? — закричали другие циклопы, прибежавшие из соседних пещер на крик. — Что случилось, Полифем? Кто тебя обидел?
— Никто! — взревел Полифем. — Никто меня не обидел! Никто! Я кричу, потому что ослеп, но это сделал Никто!
— Если Никто тебя не обидел, — засмеялись циклопы, — значит, ты сам виноват. Не кричи так громко, брат. Мы идём спать.
И они ушли, оставив слепого Полифема наедине с его болью и ненавистью.
Наутро циклоп, как обычно, открыл вход, чтобы выпустить овец. Он встал у прохода и начал ощупывать их спины, чтобы удостовериться, что люди не убегают верхом. Но Одиссей и его люди привязались под брюхами овец, и Полифем пропустил их всех.
Когда они вышли на волю, Одиссей не выдержал. Он забрался на корабль, отплыл от берега и закричал во весь голос:
— Слепой дурак! Я не Никто! Я Одиссей, царь Итаки! Тот, кто тебя ослепил! И я спас своих людей от твоего чрева!
Полифем, услышав имя, вышел на берег и, шатаясь, схватил огромный валун и швырнул его в море. Волна от падения камня едва не перевернула корабль.
— Ты заплатишь за это! — закричал циклоп. — Я сын Посейдона! И я умолю отца отомстить тебе! Ты никогда не вернёшься домой! Если и вернёшься — то один, на чужом корабле, и с большим горем!
Слова Полифема были не пустым звуком. Гнев Посейдона преследовал Одиссея долгие годы, бросая его из бури в бурю, с одного острова на другой. Но Одиссей не жалел о содеянном. Он спас своих людей.
Они отплыли от острова, и ветер наполнил паруса. Воины, оставшиеся в живых, смотрели на своего царя с благоговением и страхом.
— Ты был безумцем, Одиссей, — сказал один из них.
— Безумцем или мудрецом, — ответил Одиссей, глядя на линию горизонта, — но мы живы. И это главное.
Только на горизонте оставался дым — дым от жертв, которые Полифем приносил своему отцу. Одиссей сжал зубы и устремил взгляд вперёд. Впереди его ждали другие острова. Другие чудовища. Другие люди. И, возможно, однажды — дом.
А пока он плыл, и море шумело, и ветер пел свою бесконечную песню, в которой было всё: и ярость, и надежда, и вечное стремление туда, где ждёт Итака.