— Мам, всё оформим у нотариуса, и к майским ты уже переедешь в центр. С Кларой я сам разберусь, — сказал Никита в прихожей, не заметив, что я стою за дверью кладовки.
Он говорил в телефон вполголоса, но в нашей старой «сталинке» звук разносился по коридору без всяких усилий. Из сумки, которую я только что принесла с рынка, на линолеум выкатилась банка сметаны. Никита обернулся на стук, прикрыл микрофон ладонью и нахмурился.
— Ты давно дома?
Я подняла банку, поставила её в пакет и посмотрела на него. На куртке мужа белела полоска строительной пыли, хотя он уверял, что весь день сидел в офисе. Телефон он уже убрал в карман, но из него ещё доносился сухой голос его матери.
— Что там? — спросила я.
— Мама переживает из-за ремонта у себя. Потолок опять течёт.
— Поэтому она переедет сюда?
Никита прищурился, потом усмехнулся и расправил плечи. Он всегда делал так, когда собирался объяснять мне очевидное.
— Не начинай, Клара. Мы же взрослые люди. Трёшка стоит полупустая, а мама ютится в своей двушке. Внизу ей будет удобно, а мы займём две комнаты. Я уже узнавал, как всё оформить без лишней возни.
Квартира не стояла полупустой. В большой комнате лежали книги моего деда, в маленькой была моя мастерская, а в третьей мы с Никитой спали шесть лет. Эту квартиру дед подарил мне задолго до свадьбы, когда решил переехать к сестре в Кострому. Никита прекрасно это знал, как знал и то, что я не сдавала её лишь потому, что после дедовой смерти не могла видеть в его кабинете чужие чемоданы.
— Ты узнавал, как поселить здесь свою мать, не спросив меня?
— Я узнавал, как семье жить по-человечески. У мамы плесень в углу, ей тяжело. Тебе разве жалко одну комнату?
Его мать действительно жила плохо. Я видела её кухню с почерневшими обоями и тазом под трубой. В прошлую осень она дважды ночевала у нас, потому что в доме отключали воду. Но каждый раз, уходя, Нина Семёновна проводила пальцем по подоконнику в гостиной и замечала, что «здесь ей дышалось бы легче».
Никита поставил на табурет пластиковый тубус.
— Завтра идём к нотариусу. Ты выдашь мне доверенность: я займусь регистрацией, коммуналкой, всем этим. Тебе не придётся мотаться по кабинетам.
Я потрогала тубус. Внутри шуршали бумаги.
— А потом?
— Потом мама временно пропишется. Только не строй лицо, как на похоронах. Она не чужая.
Я хотела сказать, что временно у Нины Семёновны обычно означает навсегда. Но из-за двери снова раздался голос:
— Никита, ты ей объясни, что с такой квартирой грех жить одной. И не забудь про регистрацию, без неё я к врачу не прикреплюсь.
Муж нажал отбой так резко, что телефон звякнул о тумбу.
Вечером он приготовил макароны с тушёнкой — своё фирменное блюдо, которое делал лишь тогда, когда ему требовалось выглядеть заботливым. Он говорил о плесени, очередях в поликлинике, о том, что матери после операции на колене трудно подниматься на четвёртый этаж. И всё это было правдой. Я слушала, ковыряя вилкой холодный сыр, и злилась на себя за то, что на секунду почти согласилась.
— Хорошо, — сказала я наконец. — Пойдём к нотариусу.
Он поднял глаза.
— Вот и умница. Я знал, что ты не бессердечная.
Никита встал, поцеловал меня в висок и сразу ушёл в ванную звонить матери. Дверь он прикрыл неплотно. Я услышала, как он радостно сказал: «Дожал. Завтра подпишет». Потом зашумела вода.
Ночью я не спала. В кухне тикали часы с облупленной синей каймой, подаренные дедом на новоселье. Я сидела у окна в халате и вспоминала, как Никита обещал матери, что «разберётся» со мной. Не поговорит. Не попросит. Разберётся.
Утром, пока он брился, я достала из антресолей папку с документами. Дарственная, выписка из ЕГРН, квитанции, старые письма деда. Между ними лежала записка, написанная его круглым почерком: «Кларе. Дом надо беречь не от дождя, а от людей, которые любят считать чужие комнаты».
Я перечитала её дважды, потом позвонила в нотариальную контору, куда Никита записал нас на два часа. Назвала фамилии и спросила, можно ли перед взаимными доверенностями оформить отдельное соглашение о пользовании имуществом. Секретарь ответила, что нотариус всё объяснит на месте.
До обеда Никита сделался почти ласковым. В метро держал меня за локоть, купил кофе в бумажном стаканчике и ворчал на толпу. У дверей конторы он вдруг остановился.
— Слушай, мама просила не тянуть с пропиской. Ты ведь не начнёшь там свои вопросы задавать?
Я посмотрела на витрину напротив, где в тесной рамке висели свадебные фотографии чужих людей.
— Начну. Я же должна понимать, что подписываю.
Его пальцы на моём локте сжались сильнее.
— Клара, не позорь меня. Мы не на рынке торгуемся.
Я высвободила руку и первой вошла в подъезд.
Нотариус, женщина с серебряной прядью у виска, прочитала доверенность внимательно. Никита сидел рядом, широко расставив колени, и нетерпеливо постукивал ключами от машины по столу.
— Полномочия очень широкие, — сказала она. — Управление квартирой, регистрационные действия, представительство в государственных органах, право подписывать заявления от имени доверителя. Вы понимаете, что даёте супругу возможность действовать без вашего личного присутствия?
— Понимаю, — ответил Никита за меня. — У нас семья.
— Я отвечу сама, — сказала я. — Но сначала хочу, чтобы доверенность была взаимной.
Он перестал стучать ключами.
— Зачем?
— Чтобы у нас и правда была семья, а не односторонний сервис. Ты получаешь право заниматься моей квартирой, я — твоими делами. Машиной, гаражом, документами по мастерской. На одинаковый срок.
Никита скривился. Его небольшая шиномонтажка стояла на знакомом, стареньком гараже, который он получил от отца. Делами там заведовал он сам, наличные держал в металлическом ящике, а бумаги редко складывал дальше бардачка.
— У меня всё проще, — пробормотал он.
— Тогда тебе нечего бояться.
Нотариус не торопила. Никита посмотрел на экран телефона: от матери пришло сообщение из трёх вопросительных знаков. Он, должно быть, представил, как вечером скажет ей, что я снова устроила сцену. Потом вспомнил про квартиру и отмахнулся.
— Ладно. Делайте взаимно. Только быстрее.
Пока помощница печатала, я попросила показать проект регистрации Нины Семёновны. Никита удивился, но достал из тубуса бумаги. Там лежало заявление не о временной прописке. Он собирался зарегистрировать мать постоянно, а затем оформить на неё доверенность на оплату коммунальных услуг и представительство в управляющей компании.
— Это не то, что ты говорил вчера, — сказала я.
— Формальность. Временная регистрация постоянно продлевается, зачем бегать каждый год?
— А почему доверенность на коммуналку будет у твоей матери?
— Она хозяйственная. Ты вечно забываешь показания передать.
Нотариус подняла глаза.
— Гражданка не обязана давать такие полномочия. Вам следует решить вопрос между собой.
Никита подался вперёд.
— Клара, не устраивай спектакль. Мама больная, ей нужна опора.
Я почти отступила. Не из жалости к нему — из-за того, что за его плечом лежали аккуратно расправленные бумаги, а на одной из страниц я увидела напечатанную фамилию Нины Семёновны. Я представила её тапки у нашей двери, её банки с соленьями на дедовском буфете и то, как Никита будет каждый раз говорить: «Ну она же уже прописана, куда ей идти?»
— Нет, — сказала я. — Сначала взаимные доверенности. Потом я подумаю о временной регистрации. Отдельно.
Никита резко откинулся на спинку стула.
— Вот видишь? — бросил он нотариусу. — С ней невозможно по-нормальному.
— Тогда не оформляйте ничего, — ответила женщина.
Он вышел в коридор звонить матери. Сквозь дверь я слышала только отдельные слова: «упёрлась», «да я подпишу», «не лезь сейчас». Вернулся он через пять минут с лицом человека, который решил переждать неприятный разговор ради большой выгоды.
Подписали обе доверенности. Моя на него действовала семь дней, без права передоверия и без сделок с квартирой. Его на меня была шире: он сам настоял, чтобы «не плодить бумажки», и разрешил представлять его в ГИБДД, банке, у поставщиков и в гаражном кооперативе. Он даже не дочитал страницу, когда секретарь принесла ему ручку.
На улице Никита приобнял меня за плечи.
— Ну вот. Не так страшно. Завтра я займусь пропиской, а ты не накручивай себя.
— Завтра, — согласилась я.
Вечером он достал из шкафа дедовский шерстяной плед и бросил его на диван.
— Маме холодно, когда приезжает. Надо купить ей нормальную кровать, пока скидки.
— Сначала спросим, хочет ли она жить здесь.
— Она уже хочет. Я же говорил.
На следующий день Никита уехал к поставщикам. Перед этим он оставил на кухонном столе папку с доверенностью, даже не подумав убрать её. Я открыла шкаф, сложила в коробку его футболки, инструменты, две пары кроссовок и тот самый плед. Потом сняла с тумбы запасные ключи от квартиры, которые Нина Семёновна выпросила «на всякий случай».
Но одной смены замков мне было мало. Никита не просто хотел привести мать. Он хотел приучить меня к тому, что моё мнение можно переждать.
Я поехала в гаражный кооператив. Ветер таскал по асфальту пустой чек из автомата, у ворот скучал сторож в вязаной шапке. Никитин гараж сдавался в субаренду соседнему мастеру: месяц назад муж сам жаловался, что работа идёт вяло и без аренды не вытянуть взносы. Договор подписывал он, деньги получал наличными, а новый арендатор уже перевёл задаток за полгода вперёд.
Я показала доверенность и попросила председателя выдать мне копию договора. Никита действительно пообещал гараж другому человеку, но не сообщил, что одновременно собирался заложить его под кредит для своей мастерской. В папке лежало письмо банка: требовалось согласие владельца и подтверждение, что объект свободен от обязательств.
Я не стала писать в банк и не стала звонить его конкурентам. Просто встретилась с арендатором у ворот, вернула ему задаток с расчётного счёта мастерской и подписала расторжение договора от имени мужа. Затем я отвезла ключи председателю и попросила не передавать их без личного присутствия собственника.
Это было не местью. Никита сам превратил гараж в разменную монету, когда решил, что главное имущество семьи — моя квартира, а его долги и обещания можно замести под ковёр. Теперь ему предстояло разбираться с этим самому.
К вечеру он вернулся рано. В руках у него был пакет с дешёвыми пластиковыми вешалками и коробка от настенного светильника.
— Мама завтра приедет с вещами, — сказал он с порога. — Я взял ей лампу в комнату, там у деда темновато.
На полу в коридоре стояли его коробки.
Никита увидел их не сразу. Потом перевёл взгляд на дверь, на которой блестел новый цилиндр замка, и медленно поставил пакет.
— Это что?
— Твои вещи.
— Ты с ума сошла?
Я положила на тумбу две доверенности и копию расторжения договора по гаражу.
— Завтра ты не пропишешь здесь мать. И не приведёшь её с коробками. Я отозвала доверенность на квартиру.
Он схватил листы, пробежал глазами и посерел.
— Ты не могла её отозвать без меня.
— Могла. И сделала это утром.
— А гараж? Почему здесь гараж?
— Потому что ты вчера подписал мне право вести твои дела. Ты хотел взаимного доверия. Получил.
Никита ударил ладонью по тумбе. Со стены упала старая ключница, и дедовские ключи звякнули о пол.
— Ты мне работу сорвала! У меня люди, заказы, кредит!
— У тебя были люди, заказы и кредит, когда ты решил отдать мою квартиру матери. Ты ни разу не сказал мне, что собираешься заложить свой гараж. Зато моей квартирой ты уже распоряжался вслух.
Он приблизился, низко наклонив голову.
— Я хотел выбраться. Понимаешь? У нас не хватает денег. Мама одна, гараж еле тянет, а у тебя три комнаты стоят мёртвым грузом. Я думал, если всё собрать в одну схему, мы выдохнем.
На секунду я увидела не самодовольного мужа, а мужчину, который боится счетов, звонков поставщиков и того, что мать снова скажет ему: «Ты ничего не можешь». Но этот страх не давал ему права перетащить меня в собственную яму.
— Ты мог сказать мне про долги, — ответила я. — Мог попросить продать машину, закрыть часть кредита, сдать гараж, найти работу получше. Ты выбрал другое: решил, что я не замечу, как меня выталкивают из моего дома.
Тут в дверь позвонили.
Никита дёрнулся к глазку.
— Мама.
На площадке стояла Нина Семёновна с двумя клетчатыми сумками и рулоном обоев под мышкой. Она, видимо, приехала раньше, чем сын обещал. За её спиной торчала голова соседки с третьего этажа, которая всегда выходила посмотреть, кто к кому переезжает.
— Открывай, — прошипел Никита. — Не позорь нас.
Я открыла дверь сама.
Нина Семёновна перешагнула порог, не спросив разрешения, и сразу увидела коробки.
— Это ещё что за цирк?
— Ваш сын не живёт здесь, — сказала я. — И вы тоже.
— Клара, ты обнаглела? Мы семья.
— Семья не планирует регистрацию за спиной у человека, на чьё имя квартира.
Она повернулась к Никите.
— Ты что, не справился?
Он стоял за моей спиной молча, с доверенностью в руке. Вешалки высыпались из пакета и разлетелись по полу.
— Мам, она гараж закрыла. Договор расторгла. Кредит теперь…
— Ты дал ей доверенность? — спросила мать.
Никита не ответил.
Нина Семёновна медленно поставила сумки на лестничную клетку. Потом взяла рулон обоев, который ещё минуту назад собиралась нести в дедовскую комнату, и прижала его к груди.
— Значит, ты опять всё сделал кое-как, — сказала она сыну. — А я думала, хоть здесь ты не опозоришься.
Никита вспыхнул.
— Не начинай.
— Я не начинаю. Я всю жизнь за тобой заканчиваю.
Он шагнул к ней, но я подняла руку.
— Ваши вещи тоже заберите. Ключей у вас больше нет.
Мать посмотрела на меня так, словно я испортила не её план, а всю её жизнь. Потом развернулась и пошла к лестнице. Никита остался в дверях. Ему хотелось сказать что-то злое, я видела это по сжатым губам, но из кармана уже звонил телефон. На экране высветилось: «Серёга — аренда».
Он не взял трубку.
— Я вернусь за остальным, — сказал он.
— За остальным можешь прийти в субботу. Я буду дома.
— И что, вот так всё?
Я посмотрела на ключницу, лежавшую на полу. Дедовские ключи рассыпались между пластиковыми вешалками.
— Нет. Всё началось, когда ты решил, что квартиру можно отнять вежливым голосом.
Через неделю он забрал коробки. Пришёл не один: за ним стоял двоюродный брат, который молча таскал пакеты к машине. Никита не смотрел на стены, на которые ещё недавно выбирал матери обои. Перед уходом он спросил, не продам ли я ему старую тумбу из прихожей — у Нины Семёновны «некуда складывать бельё».
Я отказалась.
В мае я поставила на подоконник рассаду базилика, а в дедовой комнате разобрала шкаф. Там нашёлся набор маленьких фарфоровых чашек, завёрнутых в газету 1987 года. Одну я поставила на стол, налила чай и села у окна.
Во дворе Никита шёл к автобусной остановке. Рядом семенила мать с клетчатой сумкой. Он нёс рулон обоев, который так и не пригодился ни ей, ни мне. На перекрёстке они остановились: Нина Семёновна что-то говорила сыну, а он смотрел в землю.
Я закрыла форточку, чтобы не слышать слов, и вернулась к чаю.
Понравилось? Спасибо за лайк и комментарий. Будем рады новым подписчикам! Рекомендую эти рассказы, они получили больше всего лайков: