Глава 9
Акт за март Руслан Аркадьевич обещал поднять в среду, потом в пятницу, потом «как руки дойдут».
Лена приходила к нему трижды. В первый раз он искал что-то в шкафу и через плечо сказал, что архив за прошлый квартал в подвале, надо запросить у завхоза. Во второй — говорил по телефону, прикрыл трубку ладонью и одними губами показал: позже. В третий просто кивнул, не отрываясь от монитора, и сказал, что помнит.
Он всё помнил. Лена это видела по тому, как ровно он держал лицо, когда она называла фамилию перевозчика.
— «Волгатранс», март, — повторила она. — Мне нужен оригинал акта. В системе только скан, и на нём не та сумма, что в платёжке.
— Бухгалтерия путает иногда, — сказал Руслан Аркадьевич. — Сканируют что под руку попало. Я подниму бумагу, сверим, и всё встанет на места. Не горит ведь?
— Не горит, — согласилась Лена.
Горело. Она просто не стала это говорить.
К себе она вернулась с пустыми руками и села к расчётам. В системе по «Волгатрансу» за март висел один скан, мутный, со срезанным низом, там, где должна была стоять подпись. Лена увеличивала его трижды. Подпись не читалась. Сумма читалась: на одиннадцать тысяч больше, чем в платёжке за тот же рейс. Оригинал лежал у Руслана Аркадьевича в столе, и Руслан Аркадьевич его поднимал.
Стол у неё был у окна, в углу, где сходились два отдела, и мимо весь день кто-нибудь ходил. Галина Петровна за соседним столом считала на стареньком калькуляторе, хотя на мониторе у неё была та же цифра. Так ей было вернее.
— Не дал? — спросила Галина Петровна, не поднимая головы.
— Не дал, ищет еще этот акт.
— Ищет. — Галина Петровна сняла очки, протёрла их краем кофты, надела обратно. — Он у нас третий месяц одну бумагу искать будет.
Лена улыбнулась и ничего не ответила. Спорить с Галиной Петровной о Руслане Аркадьевиче было нельзя: она его не любила давно и по-своему, как не любят сквозняк, не доказывая каждый раз, что он есть.
— Он тут дольше тебя живёт, — сказала Галина Петровна, будто услышала, о чём Лена думает. — Двенадцать лет. Пришёл при Леониде Аркадьевиче мальчишкой, с одной папкой, в ботинках не по размеру. Я помню, чай ему наливала. А теперь у него кабинет с кожаным креслом и часы на стене дороже моей машины. Считает хорошо, тут я ничего не скажу.
— Но? — спросила Лена.
— Но за двенадцать лет я так и не поняла, что он считает.
— Деньги, наверное.
— Чьи вот деньги. — Галина Петровна сняла очки и посмотрела на Лену поверх калькулятора. — Ты, девочка, считай свои столбики и под ноги гляди. Хороший ты работник. Таких здесь не любят.
Она надела очки и снова застучала по клавишам, и разговор на этом кончился.
Лена разложила перед собой распечатки. По «Волгатрансу» за полгода набегало на сто с лишним тысяч больше, чем по договору. Понемногу, рейс за рейсом: где простой, где доплата за вес, где «корректировка по топливу». Каждая строка по отдельности объяснялась. Все вместе они не объяснялись ничем.
Она отметила это и пошла дальше. Перевозчиков у «Меридиана» было десятка три, и в каждом она искала ту же ровную разницу без копеек. Где-то находила, где-то нет.
Лена завела отдельный файл и назвала его по дате, без затей. Слева ставила сумму из договора, справа из платёжки, в крайней колонке считала разницу. Так её учили на первой работе, в конторе при мясокомбинате, где главбух за неточность в одну копейку могла продержать над душой час и приговаривала: «Копейка не сходится, значит, врёт вся ведомость». Контора давно закрылась, а привычка осталась. Лена и дома так делала, когда сводила, сколько отложить матери на лекарства, а сколько на свет и воду.
— Лен, тебе чай? — над столом возникла Лада. — Я себе делаю, заодно тебе.
— Спасибо. Не надо.
— Да брось, ты с утра не вставала. — Лада уже несла кружку, синюю, Ленину, которую Лена держала в нижнем ящике. — Сахар одну?
Лена посмотрела на кружку. Кружку она в ящик убирала.
— Одну, — сказала она.
Лада поставила чай, задержалась у стола. Глаза у неё скользнули по распечаткам, по столбику фамилий.
— Ты прямо вся в этих перевозчиках, — сказала она. — И как тебе только не скучно. Я бы с ума сошла.
— Привыкла.
— А «Волгатранс» этот зачем тебе? Ты про него Руслана Аркадьевича пытала, я слышала.
Лена накрыла распечатку ладонью. Не резко. Подвинула к ней кружку, освобождая стол, и заодно лист ушёл под локоть.
— Сверяю помаленьку, — сказала она. — Работа такая.
— Ну сверяй. — Лада улыбнулась и пошла к своему столу, у двери. Села, развернула монитор к себе.
Чай Лена пить не стала. Отодвинула кружку на край, к стопке актов, и забыла. К обеду он остыл.
Кирилл пришёл, когда в отделе никого не было, кроме неё и Галины Петровны. Прошёл к окну, посмотрел вниз, на стоянку, потом на её стол.
— Сидишь, — сказал он.
— Сижу.
— Отец спрашивал, как у тебя со сверкой. Я сказал, идёт.
— Идёт, — подтвердила Лена. — Медленно. Бумаги не все на руках.
Кирилл взял со стола верхнюю распечатку, ту самую, по «Волгатрансу». Лена не стала забирать. Он читал недолго, столбик цифр, и она следила не за бумагой, а за его лицом. Лицо у него было такое же ровное, как у Руслана Аркадьевича, но по-другому: тот держал, этот считал.
— Сто двадцать тысяч за полгода, — сказал Кирилл. — На одном перевозчике.
— Сто двадцать четыре, — поправила Лена. — Если быть точнее.
Он положил лист обратно. Ровно туда, откуда взял.
— Покажешь, когда сведёшь? — спросил он. — Целиком.
— Покажу.
— Не Руслану. Мне.
Лена подняла на него глаза. Он сказал это просто, без нажима, как говорят о погоде, и пошёл к двери. У двери обернулся.
— Чай пей, — сказал он. — Остыл уже.
— Откуда ты знаешь?
— Кружка с краю. С краю всегда тот, который забыли.
Он вышел. Галина Петровна за соседним столом хмыкнула в калькулятор и ничего не сказала.
В пятницу к концу дня Кирилл снова возник у её стола, уже в куртке.
— Поедешь со мной, — сказал он. — На Бор. Там у нас склад арендный, я хочу, чтобы ты глянула расчёты по аренде на месте. Заодно увидишь, за что мы платим.
— Сейчас? Шестой час.
— Машиной в объезд через мост час с лишним. Канаткой пятнадцать минут. Обернёмся.
Лена убрала распечатки в ящик, повернула ключик, ключик в карман. Лада у своего стола подняла голову, проводила их глазами до лифта и опустила снова.
На станции канатной дороги было людно: рабочий день кончался, заречные ехали домой. Очередь шла быстро. Кирилл взял два билета, пропустил Лену в кабинку первой, вошёл следом. Дверцы сошлись, кабинку качнуло, и она поползла вверх от станции.
День стоял ясный и холодный, без ветра. Внизу уходила земля, потом пошла вода, тёмная, с тонкой кромкой первого льда у берега. Кабинка плыла высоко, и оттуда город был другой: не улицы, а крыши, заводские трубы за рекой, две красные мачты на той стороне. Встречная кабинка прошла мимо, в ней сидела женщина с пакетами на коленях и смотрела в телефон.
Кабинку чуть покачивало на ходу. Лена встала ближе к середине, подальше от стекла. Высоты она не боялась, но земли под ногами не было, и к этому надо было привыкнуть.
— Держись за поручень, — сказал Кирилл. — В первый раз все держатся.
— А ты не держишься.
— Я двести раз ездил.
Кабинка качнулась на опоре, и он всё-таки взялся за поручень. Лена это заметила и говорить не стала.
— Я тут впервые, — сказала Лена. — Жила всю жизнь, а не каталась ни разу.
— Канавинские не катаются, — сказал Кирилл. — Им незачем на Бор.
— А ты катался?
— Я мальчишкой каждое лето на Бор ездил. К бабушке. Тогда канатки не было, паромом возили. — Он смотрел вниз, на воду. — Бабушка жила у самой воды. Мы с пацанами на берегу клад зарывали. Сложишь в ямку что найдёшь, фантик, стекляшку цветную, придавишь стёклышком, сверху землёй. Потом раскопаешь — а под стёклышком всё как в окошке.
Лена не ответила сразу. Посмотрела на него сбоку.
— Секретик, — сказала она.
— Секретик, — повторил Кирилл.
— Ты помнишь садик, — сказала она.
— Я многое помню. — Он не повернулся к ней, говорил в стекло. — Девочку помню, которая стёклышко цветное всем показывала и обратно в землю прятала, чтоб не отняли. У неё бант был. Белый, набок всё время сползал.
Лена молчала. Бант она помнила. И стёклышко помнила, зелёное, от бутылки, обточенное о бордюр, чтоб не резалось. Она его три дня прятала, а на четвёртый его не нашла, и она ревела за гаражами, чтоб никто не видел.
— Это могла быть любая девочка, — сказала она тихо.
— Могла, — согласился Кирилл.
Он не стал говорить, что это была не любая. Просто смотрел в стекло, на тот берег, который приближался, и Лена смотрела туда же, и больше они до самой станции не сказали ни слова.
Склад стоял в стороне от пристани, длинный, с воротами на всю стену. Кладовщик отпер калитку, включил свет в конторке. Кирилл сел в углу на табурет, а Лена разложила на столе договор аренды и счета, которые привезла с собой.
— Платим за полторы тысячи квадратов, — сказала она, проведя пальцем по строке. — А по плану БТИ тут тысяча двести. Откуда триста лишних?
— Антресоль считают, — сказал кладовщик от двери. — Второй ярус под крышей. По полу тысяча двести, а с антресолью полторы.
Лена записала. Антресоль так антресоль. Не «корректировка по топливу», по крайней мере, видно, за что деньги.
Кирилл встал, открыл боковую дверь в сам склад, щёлкнул рубильником. Под потолком зажглись лампы, ряд за рядом, и стали видны стеллажи до самой крыши, паллеты в плёнке, синий погрузчик у дальней стены. Пахло картоном и соляркой.
— Вот за это и платим, — сказал он. — Полторы тысячи квадратов, сухо, охрана, подъезд для фур. В сезон тут под крышу забито. Отец это место десять лет назад взял, когда все крутили пальцем у виска: кому нужен склад на том берегу. А теперь без него никак.
Лена прошла вдоль первого ряда, тронула плёнку на паллете ладонью. Чужие деньги считались легче, когда видишь, во что они вложены: не строчка в реестре, а коробки, которые можно потрогать.
— У вас везде так? — спросила она. — Чтоб за каждой цифрой стоял стеллаж?
— Где так, там я спокоен, — сказал Кирилл. — Где не так, туда и смотрю.
Он сказал это ей в спину. Лена не обернулась. Но в блокноте, против строки с «корректировкой по топливу», поставила жирную птицу и обвела.
Кладовщик принёс чаю в двух стаканах с подстаканниками, старых, железнодорожных, и сахар в блюдце. Чай был крепкий, горячий, горчил, и Лена пила, обхватив стакан обеими ладонями: в конторке было нетоплено.
— Замёрзла, — сказал Кирилл.
— Ничего. Допью и согреюсь.
— На обратном пути в кабинке холодно будет. Вечер.
— Доеду.
Он снял с себя шарф, серый, шерстяной, и положил на стол рядом с её рукой. Не накинул, не протянул. Положил и отвернулся к окну, будто ему просто стало жарко.
Лена смотрела на шарф. Потом взяла, обмотала шею. От шарфа пахло им, чем-то холодным и чистым, и она подумала, что в Канавине так не пахло никогда, ни в садике, ни во дворе, нигде.
Обратно ехали в темноте. Внизу горели огни на воде, длинными дорожками, и буксир тянул баржу к мосту, и красный фонарь на корме то пропадал за чёрной полосой берега, то выныривал. Кирилл стоял у дверцы, Лена у окна, и шарф был на ней, и они молчали, но молчали теперь по-другому.
На станции он не стал провожать её до дома. Сказал, что вызовет ей машину, Лена отказалась, доехала на трамвае. Шарф вернуть забыла. Спохватилась уже в трамвае, на Канавинском мосту, и не сняла.
Дома мать уже легла. На плите под крышкой стояла каша, на столе записка: «разогрей». Лена есть не стала. Сняла шарф, повесила на спинку стула, постояла, потом сняла снова и убрала в шкаф, к своим вещам, поглубже.
В комнате пахло вчерашним супом и валидолом, который мать клала на сахар перед сном. Лена постояла у окна. Во дворе горел один фонарь, под ним стояли те же гаражи, что и двадцать лет назад. За гаражами, она знала, была земля, где когда-то лежало зелёное стёклышко, пока его не нашёл и не унёс кто-то другой.
Утром мать нашла шарф первой.
— Это чьё? — Тамара Ивановна держала шарф на вытянутой руке. — Не наше. Мужское, дорогое. Шерсть-то какая.
— На работе дали. Холодно было, ехала с того берега.
Тамара Ивановна посмотрела на шарф, потом на дочь, потом снова на шарф. Ничего не спросила. Свернула его аккуратно, по сгибам, и положила обратно в шкаф, ещё поглубже, чем он лежал. И весь день была тише обычного, и за обедом дважды подкладывала Лене добавку, хотя та не просила.
В воскресенье Кирилл сидел дома над отчётами, которые третий месяц подряд таскал с собой на выходные. Цифры сходились. Прибыль шла, склады работали, машины ездили, подрядчики возили. И всё равно что-то в этих ровных столбцах было не так, и он не мог поймать, что.
Читать бухгалтерию, как Лена, он не умел. Он умел читать людей. Руслана Аркадьевича он читал двенадцать лет, и все двенадцать лет видел одно и то же: человека, у которого всегда всё в порядке. У живого дела так не бывает. У живого дела вечно что-нибудь горит, не сходится, требует подписи к шести вечера. А у Руслана Аркадьевича всё было ровно, как стриженый газон.
Он отодвинул отчёты и вспомнил девочку с зелёным стёклышком, которая за полгода увидела то, чего он не увидел за два. Отец прав. Пора отдать ей участок целиком и убрать из этой цепочки лишнюю руку.
Кирилл набрал отца. Тот снял трубку после второго гудка, как снимал всегда.
— Вернулся? — спросил Кирилл. — Тогда есть разговор. Про Самойлову.
В понедельник Лену вызвал Леонид Аркадьевич.
Он вернулся из поездки по филиалам в субботу и в кабинете ещё пахло его сигаретами, хотя сам он при ней не курил. На столе у него лежала папка, толстая, с тесёмками.
— Садись, — сказал он. — Кирилл говорит, ты по «Волгатрансу» что-то нашла.
— Нашла перебор, Леонид Аркадьевич. По одному перевозчику за полгода сто двадцать четыре тысячи сверх договора. Хочу поднять остальных.
Леонид Аркадьевич смотрел на неё долго, как умел смотреть, не моргая, не торопя.
— Ты у нас сколько? — спросил он. — Третий месяц?
— Четвёртый.
— Четвёртый, — повторил он. — А нашла то, что у меня под носом два года лежало. Кирилл говорит, на тебя можно положиться. Он про людей зря не скажет, это у него от меня. — Леонид Аркадьевич помолчал, побарабанил пальцами по тесёмке. — Меня самого в твои годы один человек посадил за стол и сказал: считай, Лёня, я тебе верю. Не подведи. Я не подвёл. От того и поднялся.
Он положил ладонь на папку и подвинул её через стол.
— Тут все подрядчики за два года. Расчёты, акты, платёжки. Я хочу, чтоб ты свела по ним всё. Сама. Не помощником при Руслане, а сама, под свою подпись. Дам тебе допуск к платёжной базе и ключ электронной подписи на твоё имя, чтоб ты согласования визировала и не бегала за каждой бумажкой. Справишься?
В кабинете было тихо. За стеной кто-то прошёл, стукнула дверь.
— Справлюсь, — сказала Лена.
— Тогда забирай. — Леонид Аркадьевич придвинул папку ближе. — С понедельника твой участок. Руслану я скажу сам.
Лена развязала тесёмки. Папка раскрылась на первой разделённой закладке. Сверху лежал реестр перевозчиков, отпечатанный мелким шрифтом, две колонки в столбик, и она повела пальцем сверху вниз, привыкая к порядку.
«Волгатранс». «Поволжье-Логистик». «Дорснаб». «Транзит-НН».
Палец остановился на «Транзит-НН». Машин она по нему ни разу не видела ни на терминале, ни в путевых, а рейсов стояло больше, чем у иных с целым парком. Лена пометила строку галочкой, чтоб начать с неё, и закрыла папку.
— Спасибо, Леонид Аркадьевич, — сказала она. — Не подведу.
Она вышла с папкой под мышкой и с ключом электронной подписи в кулаке, маленьким, с синим колпачком, тёплым от её ладони.
В приёмной за своим столом сидела Лада. Она проводила Лену взглядом до самого её стола, посмотрела на папку, на синий колпачок ключа, и взялась за телефон.
Дверь кабинета финансового директора была приоткрыта. Руслан Аркадьевич стоял у окна спиной к коридору и слушал кого-то, прижав трубку плечом, а пальцы его лежали на краю стола, на верхнем ящике, том самом, который он так и не запер.