Ворованное зерно давило на ладони, словно тяжелый камень. Но Серафима старалась не замечать боль в руках, лишь поправила суму, перехватила ее покрепче, прижала к животу.
На нее пахнуло густым, сытным духом, сквозь холстину кололись крупные зерна. И от этого покалывания по пальцам и животу под платком по замерзшему в стылую зимнюю ночь телу тянулось тепло. Странное, жгучее, от которого ноги несли быстрее.
Бежать как можно быстрее от барского амбара в деревню, к своей избушке, где ее уже ждут. Только бы никто не увидел! Проселок затих перед Серафимой, пустой, синий от лунного света.
Не слышно ни собак, ни людей, один только снег скрипел под лаптями, быстро и дробно.
Ей казалось, что она дышит так громко, что слышно за версту. И от этого еще сильнее заходилось сердце, крупной дрожью исходило ослабевшее тело.
Но она упрямо шла, утопая в снегу, не замечая, как становятся чужими замерзшие ноги. Старалась не оглядываться, не думать ни о чем ни секунды. Нельзя останавливаться и давать себе слабину.
От натуги глаза застилала черная полоса. И ей вдруг в этой черной бездонной мути привиделся отец. Как волокли его по двору за ворота, голова его моталась из стороны в сторону, а мать бежала следом босиком по мерзлой земле.
Забрали по приказу барина, тот решил, что Игнат, отец Серафимы, увел барскую кобылу рыжей масти, что паслась на выгоне. Как болтала челядь в поместье: знамо дело, кому еще как не Игнату воровать, самый бедный мужик в деревне. Хоть и работящий, а не везет ему.
То урожай сгорел, то лихоманка на семью напала, то обокрали его лихие люди, когда шел с заработков. Вот и украл, чтобы продать да прокормить четверых детей.
Поркой выбили тогда из отца признание, а потом сослали на каторгу. И без того голодная жизнь стала совсем невыносимой. Серафима пошла работать в артель за копейки, оставив мать одну без своей помощи надрываться на хозяйстве с малыми детишками.
Целыми днями маленькая, тоненькая девочка стирала нитки в горячей воде, таскала тяжелые тюки, на морозе полоскала вышивки в лоханях. Только бы принести домой хоть горсточку зерна.
Работала, а сама краем глаза наблюдала за швеями и запоминала их ловкие движения иглой и ножницами.
Но это не помогло…
К весне пришла весточка – отца больше нет. Серафима с матерью отправились на ярмарку тогда, чтобы продать пояс, который Серафима сшила сама, тайком, по ночам из обрезков и лоскутков, что выметала из артельной мастерской.
За пояс выручили они немало и уже шли обратно, когда мать вдруг вскрикнула и показала на толпу чернявых, шумных цыган. Они показывали покупателю ворованную кобылу, ту, рыжей масти.
Серафима закричала тогда во весь голос, мужики кинулись к цыганам отнимать ворованную скотину. А когда обернулась к матери, крик ее оборвался где-то под ребрами, словно кто-то зажал ей горло изнутри. Больше она не могла произнести ни слова.
Мать лежала в весенней грязи, платок сбился набок, бледное лицо смотрело в небо. От переживаний не выдержало сердце и остановилось навсегда.
***
Так Серафима в свои шестнадцать осталась и за мать, и за отца для трех сирот. Поэтому и шла она сегодня ночью по проселку с ворованным зерном. Потому что выдалось холодное и влажное лето, запасов на зиму сделать не вышло. И ей пришлось пойти к барскому амбару. Иначе впереди голодная погибель…
В остывшей избе ее ждали трое измученных голодом ребятишек. Старшей – десять, младшей – пять, и она уже перестала плакать, только смотрела в потолок мутными глазами.
Серафима с трудом переставляла ноги, все тяжелее давался каждый шаг. Как вдруг где-то впереди фыркнула лошадь!
Она дернулась было ринуться к огромному сугробу, нырнуть в него, чтобы не увидели. Да только ноги словно приросли к снегу, дыхание пресеклось. Ослабевшее тело не слушалось, не было сил, чтобы бежать, прятаться. От ужаса в ушах застучало громко, тяжело, будто в набат кто-то ударил.
Из-за поворота выехала подвода. На облучке сидел Викул, конюх из поместья.
Он увидел ее сразу и натянул поводья. Лицо дрогнуло вдруг, брови взлетели вверх от удивления, и тут же Викул затвердел, стал привычно суровым:
– Стой. Ты, что ли, Серафима?
Она и не пыталась убежать, все одно нет сил. Замерла, прижимая суму к себе двумя руками. Только пальцы впились в холстину так, что не оторвать.
Викул спрыгнул с подводы, подошел поближе.
– Ты что по ночам ходишь одна?
Он был на голову выше, от него шел запах лошадиного духа и дегтя.
Потянул суму из ее рук. Она не отпускала, а он не рвал, просто стоял, держась за край, и ждал. Серафима медленно разжала пальцы. Все… теперь и ее ждет каторга, как и отца.
Викул развязал узел, сунул руку внутрь. Вытащил горсть серой ржи, растер между ладонями, понюхал. Бросил взгляд на черный квадрат барского амбара на взгорке. Вот откуда несет девчонка зерно.
– Знаешь, как за воровство наказывают?
От его слов у Серафимы подломились ноги. Все, кончилась ее жизнь, впереди каторга, а у братьев и сестер – голодная смерть. Из горла вырвался хриплый, сдавленный звук, как будто треснуло что-то внутри. Она смотрела на конюха снизу вверх. Взгляд ее был не воровской, без страха или злости.
Нет, она смотрела, как зверек. Испуганный, сломленный, что забился в угол и ждет последний удар.
– Для кого? – спросил он, сам не понимая, зачем спрашивает.
Серафима показала рукой в сторону деревни. Потом подняла три пальца и покачала воображаемого ребенка. Викул вдруг тяжело вздохнул. Постоял минуту, потом нагнулся, подхватил суму и забросил в сани. Серафима смотрела, не веря тому, что происходит. А он буркнул, берясь за вожжи:
– Садись, отвезу. Только чтоб ни одна душа. Я тебя не видел, и ты меня не видела.
Серафиме показалось, что у избы они оказались за мгновение. Викул сам занес суму в сени. И вдруг вытащил из-за пазухи свой узелок, ломоть ржаного хлеба и пяток сухарей.
– Корми детей.
И шагнул назад за порог, а она так и осталась стоять в сенях. Пока не затихли все звуки в синем сумраке, не перестали петь полозья на морозе.
***
С того дня Викул все чаще стал заходить в артельную мастерскую. И не сводил взгляд с Серафимы. Раньше она была для него просто одной из многих работниц, маленькая, тихая, всегда склоненная то к корыту, то к столу.
Теперь он ловил себя на том, что нарочно заходит в швейную. Придумывает, что бы спросить. Заглядывает за забор, когда едет мимо, не метет ли Серафима крыльцо?
Серафима не поднимала глаз на него. Но руки ее, державшие вышивку, начинали двигаться иначе, быстрее. Шея и бледное личико розовели под взглядом конюха.
Хотя девушка даже посмотреть в глаза Викулу боялась. Да и к чему… Все знают, что у него есть свадебный уговор, должны за Викула просватать Татьяну, дочь приказчика. Татьяна яркая, статная, с русыми косами и звонким голосом, от которого дрожали оконницы, она была завидной невестой. За ней стояло приданое и отцовское покровительство, женишься на такой и будешь жить припеваючи.
***
В мае, когда сажали огороды, Викул сам не понял, как ноги его привели к покосившейся избе Серафимы.
И когда увидел Серафиму, не смог устоять за забором. Она пыталась сама вскопать грядку, налегала на мотыгу всем телом, худеньким, почти прозрачным. И никак не могла справиться с тяжелой, глинистой землей.
Викул не выдержал и перелез через плетень, ухватился за деревянный черенок:
– Дай подмогну.
Рука его легла на пальцы Серафимы быстро и неловко. И тут же вспыхнули щеки, сердце затопило нежностью. Пальцы у девушки были горячие, шершавые и такие тонкие, кажется, сожмешь и сделаешь больно. Ладошка Серафимы вдруг дрогнула и ответила ему, пальцы обвились и сомкнулись вокруг его руки.
От этого движения, доверчивого, чистого, по телу прокатилась горячая волна у Викула. Что же он делает? А Татьяна… ведь слово дано ее отцу.
И Викул отнял руку, перехватил мотыгу, принялся копать. Яростно, со злостью на то, что не может он любоваться Серафимой, говорить с ней. Хоть и тянется к ней сердце.
За пару часов он вскопал крохотный клочок земли, а когда Серафима вынесла ему воды… отвернулся. Прошептал:
– Прости, не надо этого, – и бросился прочь, уронив мотыгу к ее ногам.
А она осталась стоять у плетня, лопата выскользнула из пальцев и ткнулась черенком в землю.
Ушел, но с того дня не находил себе места.
Тянула его неведомая сила к покосившейся, сиротской избушке. Вечером, загнав лошадей в конюшню, он не шел на гуляния, не отдыхал. А дожидался темноты и отправлялся к избе Серафимы. Стоял немым, темным столбом у плетня и задыхался от волнения, когда слышал ее шаги во дворе. Вот она плещет водой, вот носит дрова, трет в лохани рубашонки младших.
И ему хотелось кинуться, как тогда, прямо через плетень к Серафиме. Обнять, помочь и никогда больше не отпускать ее руку.
***
В один из таких вечеров Викул услышал стон, тонкий, жалобный, будто скулил щенок. Он одним прыжком оказался во дворе, кинулся за сарай и там нашел Серафиму.
Она сидела на соломе, прижимая к себе Машутку, младшую сестру, с раздутым животом и мутными глазами. Двое других лежали рядом, не было сил на стоны или плач.
Викул наклонился над девочкой и сразу понял, горит вся от лихорадки. Повернулся к Серафиме и не выдержал ее взгляда. Затравленного, отчаянного, без слов она ему все сказала этим взглядом.
Он подхватил девочку.
– К фельдшеру поехали, – он приметил нерешительность в ее глазах и мотнул головой. – Лошадь с телегой у меня есть. И деньги тоже за лечение. Не думай об этом.
Полночи они тряслись в телеге до уездной деревни. Серафима держала девочку на руках, а Викул правил лошадью. Оба молчали, но между ними будто шел неслышный разговор. Каждый взгляд, каждое движение заставляло трепетать обоих.
Фельдшер, сонный и растрепанный, взял двойную плату за неурочный прием. Но дал девочке микстуру, от которой сразу стало легче. Ворчал при осмотре:
– Кормить ее надо, от худобы вся хворь.
Жар спал, Серафима укутала сестру в тулуп, и телега двинулась обратно. На обратном пути Викул, когда они уже добрались до избы к рассвету, вдруг сообразил:
– А ты сама-то когда ела?
Серафима опустила глаза. Он чертыхнулся и завел ее в избу. Достал из узелка в телеге сухарей, вскипятил воду и развел ей тюрю.
Серафима пила маленькими глотками, обхватив кружку двумя руками. На ее бледном лице проступило что-то, чего он раньше не видел, не улыбка, но ее предчувствие, как свет за закрытыми ставнями.
И Викул не выдержал, внутри словно треснули и развалились какие-то оковы. Он протянул руку, коснулся ее плеча...
Если бы только знали они, какую цену придется заплатить за свою любовь ...