Начало тут
— Ты уши-то мне не развешивай! — затараторила свекровь, и с каждым словом её тон становился всё выше и визгливее. — Я всё знаю! Рома мне всё рассказал! Ты его, больного, одного бросила! А он ради тебя всё делал! Ты жила как у Христа за пазухой, цацки тебе покупал, подарки дарил, на море возил! Шубу тебе купил? Купил! Телефон дорогой? Купил! А ты ему чем отплатила?! Он тебя на руках носил, а ты неблагодарная тварь! Собрала манатки и сбежала, когда ему помощь нужна!
Вера слушала этот поток и чувствовала, как внутри поднимается волна гнева, которую она изо всех сил пыталась сдержать.
— Галина Ивановна, — перебила она, повысив голос, — вы хоть знаете, почему я ушла? Он вам рассказал, что девять лет знал, что бесплоден, и молчал? Что он меня по врачам таскал, а сам всё знал? Что он мне врал про сына от первого брака? Это вы знаете?
— А мне плевать, что там у вас было! — отрезала свекровь. — Ты баба, твоё дело при муже быть, особенно когда он болеет! А что врал — так все мужики врут, невелика беда! Ты бы ещё вспомнила, что он ради тебя первую семью бросил! Да он из-за тебя хорошую женщину оставил, которая ухаживала бы сейчас за ним, а ты… пас…уда! В беде кинула. Вернись сейчас же, ему помощь нужна! Он без тебя пропадёт!
— Ему помощь нужна? — Вера уже не сдерживалась, голос звенел. — А мне, вы думаете, не нужна помощь? Девять лет я себя винила, плакала, молилась, по больницам ходила — и всё одна, потому что он боялся правду сказать! Мне тоже помощь была нужна, и где был ваш сын? Врал и в глаза смотрел! Так что не вам меня судить, Галина Ивановна. Уж кто бы говорил!
— Ты мне рот не затыкай, сопл..чка! — взвизгнула свекровь. — Я мать, я за сына кому хочешь горло перегрызу! Если ты моего сына бросишь, я на тебя в суд подам, что ты… что ты… имущество и деньги украла! Имей в виду!
— Ничего я не крала, — устало сказала Вера. — Подала на развод и всё. А вы мне больше не звоните. Слышите? Не звоните.
Она нажала отбой и бросила телефон на кровать. Пальцы дрожали, сердце колотилось где-то в висках. В комнату заглянула Нина Петровна, привлечённая шумом:
— Чего орёшь? Кто звонил?
— Свекровь, — выдохнула Вера. — Требует вернуться.
— А ты послала её куда подальше?
— Примерно.
— Ну и правильно. Свекрови — они такие, им лишь бы сынок был пристроен. А на тебя им наплевать. Ты не бери в голову, Вер. Я в своей жизни столько баб перевидала — все как одна, пока в доме мир, ты дочка, а как разлад — ты змея. Плюнь.
Вера кивнула, но на душе всё равно было муторно. Она понимала, что Галина Ивановна будет звонить ещё, будет давить через жалость, через угрозы, и это только начало.
Следующий звонок раздался через два дня, вечером в пятницу. Вера только что вышла из душа, волосы были завёрнуты в полотенце, и она стояла у окна, глядя, как во дворе мальчишки гоняют мяч. Телефон завибрировал на подоконнике, и она, увидев имя «Роман», замерла на секунду, но всё же ответила.
— Вера, не бросай трубку! — сказал он быстро, словно боялся, что она нажмёт отбой. — Я только поговорить. Пожалуйста.
— Говори, — сказала она сухо.
— Я узнал, что ты подала на развод. Это твоё право, я понимаю. Но я тебя очень прошу, Вер… «Газели», что я купил в браке… ты же не будешь подавать на раздел имущества? Ты обещаешь? Мне лечиться нужно. Если отсудишь половину, я пропал. Мне не на что будет... А продавать по дешёвке — тоже пропасть. Ты же человек добрый, Вер, ты всегда меня жалела. Не забирай последнее. Я и так наказан — раком.
У Веры противно засосало под ложечкой. Она смотрела на своё отражение в тёмном оконном стекле и думала, что он опять давит на жалость, как тогда на кухне, когда ползал на коленях. Но в его голосе звучал настоящий страх, и что-то в ней дрогнуло. Машины действительно заработал он сам, своими руками и горбом. Квартира изначально была его, ещё до брака, и она на неё не претендовала. А «Газели»… Да, по закону она имела право на половину, но могла ли она взять эти деньги, зная, что они нужны ему на лечение? Даже после всего, что он сделал?
— Хорошо, — сказала она тихо. — Я не буду подавать на раздел. Просто развод, и всё. Забирай свои машины, лечись. Только больше мне не звони. И матери своей скажи, чтобы не звонила.
— Спасибо, Вер! — выдохнул он с облегчением. — Спасибо! Я знал, что ты хороший человек!
— Прощай, Рома.
Она положила трубку и прижала ладони к пылающим щекам. Ей было стыдно — то ли за свою слабость, то ли за то, что снова дала себя обмануть в чувствах. Но она понимала, что не может поступить иначе, не может добивать лежачего, даже если этот лежачий сам её растоптал. Иначе она перестала бы быть собой.
Нина Петровна, которая слышала разговор из кухни, только покачала головой:
— Добрая ты душа, Вер. Может, и зря ты ему всё оставляешь. Но понимаю — камень на сердце не хочется таскать. Ладно. Живи с миром.
А через неделю Вера встретилась с отцом. Матери у неё не стало пять лет назад, сердечный приступ, тихо и страшно. Отец женился почти сразу — привёл в дом молодуху, которая была младше Веры, и та быстро прибрала к рукам и хозяйство, и отцову пенсию.
С мачехой Вера не общалась, виделись только по большим праздникам на нейтральной территории, и после последней встречи у Веры остался горький осадок — мачеха поджала губы и всё допытывалась, когда же Вера уже родит, «а то годы-то идут». Поэтому, когда отец сам позвонил и предложил встретиться в кафе «Минутка» в центре, Вера согласилась с тяжёлым сердцем, но с надеждой — ей нужна была хоть какая-то родная поддержка.
Она пришла чуть раньше, заняла столик у окна, заказала чай. «Минутка» была дешёвым заведением с липкими столами и запахом прогорклого масла из кухни, но другой кофейни поблизости не было. Отец появился ровно в два, как всегда пунктуальный. Высокий, сутуловатый, в старой кожаной куртке, которую носил уже лет пятнадцать, с зачёсанными назад седыми волосами. Он тяжело опустился на стул и заказал стакан минералки.
— Ну, рассказывай, дочка, — начал он, не глядя на Веру, а разглядывая меню, словно хотел что-то там вычитать. — Что у тебя стряслось? Я слышал, ты от Ромки ушла.
— Ушла, пап, — сказала Вера, стараясь говорить спокойно. — Ты только сначала выслушай, а потом суди. Роман девять лет знал, что бесплоден, и молчал. Я всё это время лечилась, а он знал. И ещё соврал про своего ребёнка от первого брака — он не его. Представляешь, пап? Девять лет я себе места не находила, думала, что причина во мне. А он молчал. Я не смогла это простить.
Отец помолчал, покрутил стакан с минералкой, потом поднял на Веру тяжёлый взгляд.
— Ну и что? — сказал он наконец. — Подумаешь, соврал. Мужик имеет право на свою тайну. Он, может, боялся тебя потерять. А ты его вон — бросила, да ещё когда он при смерти. Нехорошо, Верка.
Вера ожидала чего угодно, но не этого. Она смотрела на отца и не узнавала его.
— Папа, ты вообще слышал, что я сказала? — она повысила голос, и официантка покосилась на них с интересом. — Он не «соврал». Он девять лет мной манипулировал! Он смотрел, как я страдаю, и ничего не делал! А ты говоришь «подумаешь»? Да если бы он мне сразу признался, я бы, может, и не ушла! Может, мы бы усыновили кого-то, может, иначе всё сложилось бы! Но он украл у меня выбор. А теперь он заболел, и я, по-твоему, должна всё забыть и бежать за ним горшки выносить?
— Ну а как же? — отец нахмурился и подался вперёд. — Ты баба, твоё дело — при муже. Он тебя не бил, не пил, зарабатывал, по курортам возил. А что наврал — так это по глупости, от любви. Сейчас ему тяжело, а ты вместо того чтобы быть рядом, в кусты. Мне, если честно, стыдно за тебя. Мне мужики во дворе в лицо скажут: «Сергеич, твоя-то Верка мужа бросила, когда узнала, что он умирает». Я из мужской солидарности Ромку понимаю. Ты представь, если бы мать твоя меня такого же бросила, каково мне было бы?
Вера закрыла лицо руками. Сил спорить не оставалось.
— Я ждала, что ты меня поддержишь, пап, — прошептала она. — Я думала, ты скажешь: «Ты моя дочь, я на твоей стороне». А ты мне... Как же так?
— А вот так, — отец развёл руками и впервые за весь разговор посмотрел на неё с каким-то сожалением. — Ты моя дочь, и я тебе добра желаю. Вернись, Вер. Может, вылечится — будут у вас ещё дети. Врачи ошибаются, чудеса бывают. А нет — судьба такая. Зато совесть чистая будет перед людьми и перед богом.
— Моя совесть уже чистая, — тихо сказала Вера и встала из-за стола. — Я с ним честно поступила, а он со мной — нет. И ты меня извини, пап, но я больше не хочу это обсуждать. Спасибо за чай.
Она положила на стол купюру — больше, чем стоила её чашка, — и быстро пошла к выходу. Отец что-то крикнул ей вслед, но она не обернулась. На улице Веру накрыла такая тоска, какой она не чувствовала даже в тот день, когда ушла от Романа. Родной отец, последняя надежда на понимание, оказался не с ней. И от этого было горше всего.
Она шла по пыльной улице к дому Нины Петровны, смотрела на серые пятиэтажки, на бабушек с сумками на колёсиках, на детей, гоняющих на велосипедах, и думала, что она теперь совсем одна. Но где-то глубоко-глубоко, под слоем горечи, всё ещё теплилась крохотная искра, которую зажгла в ней старуха с бигуди: «Жизнь одна. Живи для себя». И пусть все против, а она эту жизнь проживёт по-своему. Без лжи. Без предательства. И без оглядки на чужие мужские солидарности.
*****
Время шло, а легче не становилось. Вера жила у Нины Петровны уже третий месяц, и жизнь её вошла в какую-то странную, пустую колею. Утром — садик, дети, лепка, прогулки, тихий час. Вечером — возвращение в съемную чужую комнату, чай на общей кухне под ворчание старухи о том, что в магазине опять подорожало молоко, и долгие, душные часы без сна, когда она лежала и смотрела в потолок, перебирая в голове одни и те же мысли, как заезженную пластинку.
Правильно ли она поступила? А можно ли было иначе? А вдруг он и правда умрёт без неё? Эти вопросы крутились и крутились, не находя ответа, и оседали на сердце липким налётом вины, от которого ни утром, ни вечером не было спасения.
Нина Петровна, женщина с острым глазом и ещё более острым языком, замечала её состояние, но долго молчала. Только иногда, проходя мимо комнаты Веры и видя, что та опять сидит без света, глядя в одну точку, качала головой и шла на кухню ставить чайник.
Она понимала — такие раны словами не лечат, тут время должно сработать. Но терпение старухи имело границы, и однажды вечером, когда за окнами хлестал особенно унылый октябрьский дождь, она решительно придвинула к Вере вазочку с дешёвыми карамельками и заговорила.
— Ну-ка, хватит киснуть, Верка. Третий месяц на тебя смотрю — ты как осенняя муха, еле ползаешь. Жалеешь, что ли, о своём решении?
— Не жалею, — тихо ответила Вера, разворачивая карамельку. — Просто… просто не знаю, как он там. Живой ли. Лечится ли. Он трубку не берёт, я пробовала звонить. Свекровь тоже не отвечает. А я ведь обещала, что не брошу его с болезнью, и вот…
— Ой, да подумаешь! — Нина Петровна махнула рукой, да так, что её цветастый халат взметнулся, как флаг. — Ты, девонька, себя не накручивай. Я тебе так скажу: он тебя девять лет за нос водил, а теперь ты по нему страдать должна? Да плюнь и живи дальше. Все мужики, я тебе скажу, свол..чи.
Один врёт, другой пьёт, третий денег не даёт, четвёртый гуляет. Идеального, знаешь, как я в своей жизни не встретила, хотя, поверь, насмотрелась. Я в торговле сорок лет проработала, через мой прилавок весь город прошёл — и мужики, и бабы. И я тебе честно скажу: хороших мужиков — раз, два и обчёлся. Может, потому и одна всю жизнь прожила, что понимала: лучше одной, чем с кем попало. Вот ты сейчас одна — ну и что? Зато никто тебе мозги не пудрит.
Вера слабо улыбнулась и покачала головой.
— Вы, Нина Петровна, только не обижайтесь, но не все мужики такие. Мой отец вон тоже… хотя нет, отец как раз тоже хорош оказался. А Рома… он же не просто врал, он болен. У него рак. Это серьёзно.
Нина Петровна вдруг замерла. Её рука с ложечкой для варенья застыла в воздухе, а глаза сузились, словно она что-то прикидывала в уме. Потом она аккуратно положила ложечку на стол и наклонилась к Вере, понизив голос, хотя в квартире, кроме них, никого не было — студентка Ленка уехала до зимней сессии.
— Слушай, Вер, а я вот что думаю… — начала она медленно, подбирая слова. — А ты уверена, что у него вообще эта болезнь есть?
Вера подняла голову и уставилась на старуху с недоумением.
— В каком смысле? Конечно, есть. Он сам сказал. У него лимфома, он анализы приносил, я видела бумаги какие-то. Да и вид у него был… сами знаете, измученный, бледный. Разве можно о таком врать? Разве можно о здоровье своём наговаривать, беду притягивать? Вы что такое говорите, Нина Петровна, ей-богу!
— А ты послушай меня, — старуха подалась вперёд и даже пальцем по столу постучала для убедительности. — Он тебе уже однажды соврал про своё здоровье. Забыла? Он тебе девять лет говорил, что может иметь детей. Говорил? Говорил! Он же тебе не просто так врал — он тебе врал про своё мужское здоровье, про то, что у него там всё в порядке! А ты верила. А потом оказалось — нет, не в порядке. И врал он тебе про это девять лет, глазом не моргнув. А теперь он тебе сказал про рак — и ты опять веришь? С чего ты взяла, что он и тут не врёт?
Вера открыла рот, чтобы возразить, и не нашлась что сказать. Мысль, которую озвучила Нина Петровна, была такой простой и такой страшной, что она даже не смела допустить её раньше. Врать про детей — это одно, чудовищно, но объяснимо: боялся потерять. Но врать про рак… Это же надо быть совсем конченым человеком. Чтобы притворяться больным, симулировать, приносить какие-то липовые бумаги, разыгрывать отчаяние и страх — нет, это уже за гранью. Так не бывает.
— Вы просто его не знаете, — сказала Вера наконец, и голос её прозвучал неуверенно. — Он трус, да. И врал, да. Но не до такой же степени. Он был раздавлен, я видела. У него руки тряслись, он плакал.
— А ты вспомни, как он на коленях ползал и плакал, когда уговаривал тебя замуж за него выйти, — парировала Нина Петровна. — Плакать он мастак. Артист, видать, ещё тот. Ты, Вер, мне одно скажи: ты сама-то с врачами его разговаривала? Ты анализы эти в руках держала? Ты в онкодиспансер ездила?