Начало тут
— Нет, — призналась Вера. — Он сам всё время. Я его спрашивала — он говорил: «Не лезь, я сам, тебе только нервничать».
— Вот! — старуха торжествующе хлопнула ладонью по столу. — «Не лезь». А ты и не лезла. Может, и не было там ничего, кроме спектакля. Я тебе как бабка старая говорю: проверь. Если врёт — тогда и думать не о чем, никакой вины на тебе нет. А если правда болеет — ну, тогда хоть знать будешь и решать, что дальше.
Вера нахмурилась, но зерно сомнения уже упало в почву и пустило тонкий, цепкий корешок. Она больше не спорила, но слова Нины Петровны засели в ней и не давали покоя.
Прошло ещё около трёх месяцев. Декабрь в том году выдался слякотный, малоснежный, небо над городком висело серое, как старая тряпка, и Вера всё чаще ловила себя на том, что просто смотрит в окно и ни о чём не думает — ни о хорошем, ни о плохом.
Она по-прежнему не знала о Романе ничего. Его телефон молчал, у свекрови она тоже больше не пыталась узнать — после того разговора не хотелось унижаться и нарываться на оскорбления. Садик работал в обычном режиме, приближался Новый год, дети учили стихи про ёлочку, и Вера с головой ушла в подготовку утренника, радуясь, что есть чем занять мысли.
И вот в один из таких предпраздничных дней, когда в группе пахло мандаринами и хвоей, а на окнах красовались вырезанные из бумаги снежинки, Вера вышла в коридор, чтобы встретить новенького. Заведующая предупредила её ещё вчера: приводят мальчика, четыре года, мать будет оформлять документы. Вера поправила халат, пригладила волосы и шагнула к двери, где уже стояла молодая женщина в пуховике, держа за руку круглощёкого карапуза в смешной шапке с помпоном.
— Здравствуйте, я воспитательница, Вера Сергеевна, — начала она и осеклась, потому что женщина вдруг уставилась на неё с каким-то странным, узнающим выражением.
— Вера? — сказала она. — Ты Вера? Жена Ромки?
У Веры сердце ухнуло куда-то вниз. Теперь и она узнала — это была Марина, двоюродная сестра Романа, с которой они виделись всего пару раз на каких-то дальних семейных сборищах. Тогда Марина была совсем девчонкой, а теперь — взрослая женщина, мать.
— Марина? — Вера растерянно улыбнулась. — Надо же… Вот так встреча. А я уж и не думала, что мы в одном городе.
— Да мы только недавно переехали, — Марина улыбнулась в ответ, но улыбка вышла какая-то напряжённая. — Мужа перевели, вот и обосновались. А ты, значит, здесь работаешь? Я и не знала. Ну, Артёмка у меня — хороший мальчик, только стеснительный поначалу.
— Ничего, освоится, — Вера присела перед мальчиком и протянула ему игрушечного снеговика. — Держи, Артём. Это тебе. Хочешь, пойдём в группу, там ребята в кубики играют?
Мальчик несмело кивнул, и Вера, взяв его за руку, проводила в игровую, а сама вернулась к Марине, которая всё ещё стояла в коридоре и переминалась с ноги на ногу. Вера подошла ближе:
— Марин, ты это… извини, если не вовремя. Но я просто должна спросить. Как у Ромы дела? Он лечится? Как его здоровье вообще?
Марина замерла. Вопрос был простой, естественный, но что-то в тоне Марины её насторожило. Вера подумала, что и Марина осуждает ее, поэтому поторопилась объяснить:
— Я ничего не знаю, — сказала Вера. — Мы развелись. Я с ним не общаюсь, он трубку не берёт. Вы с ним общаетесь?
— Да как сказать… — Марина замялась и нервно поправила лямку сумки на плече. — Я думала, ты в курсе. У него всё нормально вроде. Женился недавно.
У Веры перед глазами всё поплыло. Она ухватилась за дверной косяк и несколько секунд просто смотрела на Марину, не в силах вымолвить ни слова.
— Как женился? — прошептала она наконец. — Ты что-то путаешь, Марина. У него рак, он лечится. Какая женитьба?
— Рак? — Марина удивлённо вскинула брови, и это удивление было таким неподдельным, что у Веры похолодели пальцы. — Я ничего про рак не слышала. Никогда. Он нормально, они с новой женой в Лопатине, это райцентр где тётя Галя живёт, магазинчик купили, торгуют потихоньку. Я у мамы была в том месяце, она сказала: Ромка магазин открыл, хозяйственными товарами торгует. Про болезнь — ни слова. Вообще ни слова, Вер. Да ты сама-то откуда про рак знаешь?
— Он мне сам сказал, — выговорила Вера непослушными губами. — И свекровь… Сказал, лимфома, нужна химия, прогнозов не дают. Я из-за этого… я же из-за этого имущество делить не стала, думала, ему лечиться надо на что-то. А ты говоришь — магазинчик, женился…
Она замолчала, потому что в голове у неё всё вдруг сложилось с такой страшной, кристальной ясностью, что затошнило. Нина Петровна была права. Старая, мудрая, всё повидавшая Нина Петровна, которая с самого начала чуяла враньё. Не было никакой онкологии. Не было. Был спектакль. Спектакль, разыгранный для того, чтобы она ушла сама, да ещё и с чувством вины, да ещё и без претензий на имущество.
— Ты в порядке? — Марина смотрела на неё с тревогой. — Вера, на тебе лица нет. Может, присядешь?
— Нет-нет, я в порядке, — Вера заставила себя выпрямиться и даже улыбнуться, хотя улыбка вышла кривая и жалкая. — Просто… новость неожиданная. Спасибо, что сказала, Марина. Ты иди, а мне на работу пора. Артёмка в надёжных руках, не переживай. И… да, не говори никому, что я спрашивала, ладно?
Марина кивнула, всё ещё глядя на неё с сомнением, и наконец ушла, а Вера медленно, как во сне, опустилась на скамеечку в раздевалке, где в ряд стояли детские шкафчики с наклеенными на них картинками — яблочко, груша, вишенка.
Она сидела и смотрела на эту вишенку, а перед глазами проносились все события последних месяцев: истерика Романа на кухне, его бледный вид, трясущиеся руки, слёзы, слова про лимфому, про то, что он труп. Как он упал на колени и кричал, что она не может его бросить, потому что у него рак. Как она терзалась, как не спала ночами, как чувствовала себя последней дрянью перед людьми. А он в это время уже, наверное, присматривал магазинчик. И новую жену.
Остаток дня Вера провела как автомат. Она улыбалась детям, поправляла им шарфы на прогулке, читала сказку, но всё это делала механически, словно кто-то другой управлял её телом. Ей казалось, что в груди поселился холодный, неподвижный камень, который не давал ни вздохнуть полной грудью, ни заплакать. Она просто ждала, когда закончится смена и можно будет пойти домой — к Нине Петровне.
Когда она наконец переступила порог квартиры на Советской, сбросила сапоги и, не раздеваясь, прошла на кухню, старуха, как всегда, была там. Она сидела с вязанием у телевизора, но, едва взглянув на Веру, тут же отложила спицы.
— Ну-ка, что случилось? — спросила она без предисловий. — На тебе лица нет. Опять свекровь звонила? Или отец?
— Нина Петровна, — сказала Вера и сама услышала, как дрожит её голос. — Вы были правы. Вы с самого начала были правы. Нет у него никакого рака. Он женился. Уехал к матери в Лопатино. Купил магазин и женился.
Нина Петровна молча смотрела на неё. Потом она сняла очки, аккуратно сложила их на стол и шумно, по-старушечьи, вздохнула.
— Та-ак, — протянула она. — Значит, вот оно что. Ну, я этого ждала, если честно. Не удивлена ни капли. Садись, рассказывай всё по порядку. Где узнала, от кого?
Вера села, и её наконец прорвало. Она рассказала про новенького мальчика, про встречу с Мариной, про каждое её слово. Рассказала, как стояла в раздевалке и смотрела на вишенку на шкафчике, не в силах пошевелиться. И пока она говорила, Нина Петровна слушала, кивая, и лицо её становилось всё более суровым и решительным.
— Вот что я тебе скажу, Вер, — заговорила она, когда Вера закончила. — Я сразу, как только ты мне эту историю рассказала, ещё тогда, в первый день, подумала: что-то здесь нечисто. Ты прости, но уж больно вовремя он признался и про бесплодие, и про рак. Прямо в один день. Так не бывает. Обычно мужик, если он врёт, он до последнего держится. А тут — раз, и всё вывалил.
Я тогда ещё смекнула: он хочет, чтобы ты сама ушла. Ему развод нужен был, но такой, чтобы он при этом остался белым и пушистым, а ты — дрян..ю неблагодарной. Ну и чтобы ты на имущество не претендовала. Помнишь, он тебе сразу про «Газели» заикнулся? «Не забирай, лечиться надо». Он уже тогда план держал, сто процентов. А теперь всё и выяснилось. Женился, значит. И магазинчик. На твои, между прочим, денежки — ты половину машин-то ему оставила! И все, что в квартире. С одним чемоданом ушла.
— Но зачем? — Вера покачала головой, всё ещё не в силах осознать масштаб подлости. — Зачем было так сложно? Он мог просто развестись. Я бы всё равно ушла, если бы узнала про его враньё с бесплодием. Зачем ещё рак придумывать?
— А ты вспомни, как ты ушла, — Нина Петровна подняла палец, словно школьная учительница. — Ты ушла гордая, злая, с чувством, что тебя предали. Если бы ты просто развелась, ты бы, может, и на раздел подала. А если бы не подала — то просто ушла, и всё. А тут он придумал рак — и ты уже не просто ушла, а ушла с чувством вины. Ты ему сама всё оставила, да ещё и считала себя дур..й, которая бросила больного. Он на твоей жалости сыграл, поняла? На твоей доброте. Он, гад, всё рассчитал.
Вера закрыла лицо руками. Ей хотелось провалиться сквозь землю — не от стыда, а от какого-то чудовищного, всепоглощающего бессилия. Она столько месяцев мучилась, переживала, боялась божьей кары, а он в это время жил с другой женщиной и торговую точку присматривал. И всё, что она чувствовала — все её слёзы, бессонные ночи, молитвы о его здоровье — всё это было частью чужого подлого расчёта.
— Ну хватит, хватит реветь, — проворчала Нина Петровна и пододвинула к Вере кружку с горячим чаем. — Слёзы — они бабе нужны, чтобы душу промыть. Поплакала — и будет. Теперь ты знаешь правду. А правда, Вер, она знаешь что такое? Это оружие. Теперь ты вооружена. И знаешь, что этот гад — не больной мученик, а обычный мошенник. А раз так — и разговор другой.
— И что мне теперь делать? — спросила Вера, поднимая заплаканные глаза. — Поехать в это Лопатино и устроить ему скандал? Рассказать всем, что он симулянт?
— Можно и рассказать, — старуха хитро прищурилась. — Но это потом. А сначала — подумать о себе. Ты ему сколько денег оставила? Половину от трёх «Газелей»? Это, знаешь ли, сумма немалая. Ты, Вер, теперь подавай на раздел имущества. Задним числом. Пусть докажет, что болеет. А если не докажет — пусть возвращает, что тебе по закону причитается. Ты его пожалела, а он тебя обманул. Так что жалость отменяется.
Вера слушала и чувствовала, как внутри неё, на смену опустошению и боли, начинает подниматься чувство собственного достоинства, которое так долго топтали, а теперь оно начало расправлять плечи. Она вдруг очень ясно поняла: всё это время она была жертвой. Сначала жертвой его лжи о бесплодии, потом — жертвой его лжи о болезни, потом — жертвой осуждения окружающих. Но жертва — это не навсегда. Можно перестать быть жертвой. Можно стать тем, кто сам решает свою судьбу.
— Вы правы, — сказала она тихо. — Хватит меня дурить. Я больше не дам.
— Вот это другой разговор! — одобрительно кивнула Нина Петровна и снова взялась за спицы. — А теперь пей чай, а то остынет. И помни: жизнь одна, Вер. И она у тебя ещё только начинается. Без этого гада.
*****
На следующий день, вечером Вера вернулась домой с таким лицом, что Нина Петровна, едва глянув на неё, молча выключила телевизор, достала из буфета початую бутылку коньяка, которую берегла «для особого случая или для особого гостя», — и водрузила её на кухонный стол рядом с двумя пузатыми рюмками. За окнами уже смеркалось, в форточку тянуло сыростью, и где-то далеко, за гаражами, лаяла собака — заунывно, с подвыванием, словно тоже жаловалась на жизнь.
— Садись, Верка, — скомандовала старуха. — И рассказывай всё с самого начала. Что там ещё за новости такие?
Вера опустилась на табуретку, сбросила плащ, не глядя повесила его на спинку стула, и заговорила. Нина Петровна слушала, не перебивая, только медленно разливала коньяк по рюмкам — себе на донышко, Вере плеснула побольше. Когда Вера замолчала, старуха пододвинула к ней рюмку и заговорила негромко, но с такой убеждённостью, словно гвозди забивала:
— Ну что ж, теперь всё ясно. Я сразу, как ты мне эту историю про рак рассказала, подумала: ой, неспроста. Слишком уж всё красиво у него вышло. Признался в одном вранье, покаялся, а тут же и второе вывалил — про болезнь. Чтобы ты не успела опомниться. Чтобы тебя сразу двойным ударом по голове — и ты уже не соображаешь, куда бежать.
— Ну… теперь-то я понимаю зачем, — Вера сделала глоток, поморщилась от крепости и вопросительно посмотрела на старуху. — Чтобы я ушла. Навсегда.
— Не просто чтобы ушла, — Нина Петровна подалась вперёд и постучала пальцем по столу.
Вера помолчала. Потом взяла рюмку, залпом допила коньяк и закашлялась. В голове немного зашумело, но этот шум был даже приятным — он заглушал тот назойливый внутренний голос, который уже полгода твердил: «Ты виновата, ты бросила больного».
— Артист, — повторила она с горькой усмешкой. — А я, выходит, зрительница. Сидела в первом ряду и хлопала. Валерьянку пила, ночей не спала, на работу ходила как тень. А он в это время…
— А ты не смей себя винить! — резко перебила Нина Петровна. — Ты не зрительница, ты нормальный живой человек, который привык верить тому, кого любит. Это он подлец, а не ты дура. Запомни это, Верка, и никогда не забывай. Ну, выпили — и хорошо. Теперь слушай: я тебе сегодня ещё кое-что скажу.
Нина Петровна погладила руками скатерть, вздохнула и с хитрой улыбкой посмотрела на Веру…