Говорят, черные коты приносят неудачи, но что если это просто миф? |
Этот странный кот появился из ниоткуда, словно сам соткался из вечерних сумерек и тишины старого кладбища, что раскинулось за храмом Успения Пресвятой Богородицы.
Он был черен, как южная безлунная ночь, и лишь глаза его горели во тьме двумя яркими загадочными изумрудами. Шерсть на нем лоснилась, будто дорогой бархат, а двигался он с такой бесшумной грацией, что казалось, не ступает по земле, а плывет над ней на полвершка.
Первой его заметила матушка Анна, жена отца Алексия, настоятеля храма.
Она увидела его сидящим на резной церковной ограде — неподвижный, как изваяние, он провожал взглядом закатное солнце.
В его облике не было ничего от повадок бездомного зверя: он не просил еды, не терся о ноги, не искал тепла. Он просто был. Наблюдал.
Поначалу матушка Анна не придавала этому значения — мало ли котов в Зареченске. Но этот был другим. Он будто стал неотъемлемой, но какой-то мистической частью церковного пейзажа.
Прихожане, спеша на службу, уже привычно кивали в сторону черного силуэта на ограде. Дети хоть и не сразу, но со временем перестали его пугаться, а старушки, перешептываясь, гадали, чей он.
Но необычайно красивый черный кот был ничей. Или, вернее, он был сам по себе.
Чудеса, а иначе это не назовешь, начались внезапно и буднично…
Однажды после литургии матушка Анна вышла на крыльцо подышать воздухом. День был ясный, тихий.
Вдруг кот, дремавший на ступеньках, стрелой метнулся к ней, вцепился в подол платья и с отчаянным утробным мяуканьем потянул ее в сторону.
Анна удивленно отступила…
И в тот же миг с крыши, прямо на то место, где она стояла, с треском рухнула, подгнившая от дождей тяжеленная доска, непонятно как державшаяся под кровлей все это время.
Сердце матушки ухнуло в пятки. Она опустилась на ступени, дрожащими руками обнимая своего спасителя. А тот лишь потерся о ее щеку и замурчал: глубоко, размеренно, словно старинные часы.
Случай можно было бы списать на совпадение, но события последовали одно за другим.
Вот маленький сын пономаря, заигравшись, выбежал на дорогу прямо под колеса телеги беспутного купца, но кот, выскочив из ворот, так испугал лошадь, что та шарахнулась в сторону и остановилась, а мальчишка остался цел.
А когда старый звонарь Захар, кряхтя, полез на колокольню по ветхой лестнице, то кот уселся на нижней ступеньке и зашипел так яростно, что старик в сердцах плюнул и пошел за новой свечой в лавку. Вернувшись, он увидел, что прогнившая ступень, на которую он собирался наступить, опасно покосилась, грозя в любой момент обломиться сама по себе.
Матушка Анна, женщина с чутким сердцем и тихой верой, наблюдала все это. Она поняла, что этот черный, как грех, кот — не просто животное. Он был хранителем. Ангелом в бархатной шкуре, посланным оберегать их маленький приход от больших и малых бед.
Она видела, как к нему тянулись люди, охваченные горем или тревогой.
Заплаканная вдова, потерявшая мужа, бездумно гладила его лоснящуюся спину, и слезы ее высыхали. Разгневанный мужик, пришедший поругаться с пономарем, замирал, встретившись с изумрудным взглядом, и гнев его тут же утихал.
Глухое, бархатное мурлыканье кота, казалось, проникало в самую душу, настраивая ее на лад, умиротворяя и даруя покой. Оно звучало в церковной тишине как незримая молитва, понятная без слов.
И тогда в сердце матушки Анны родилось желание, которое с каждым днем становилось все сильнее.
Вечером, когда отец Алексий вернулся домой после долгой службы, она встретила его на пороге с непривычной решимостью в глазах.
— Алексеюшка, — тихо, но твердо сказала она, — я хочу, чтобы этот кот жил с нами. Здесь, при храме. Чтобы он своим мурлыканьем утешал тех, кто приходит к Богу с разбитым сердцем. Чтобы он стал нашим церковным котом.
Сказано — сделано. Отец Алексий, хоть и крякнул для вида, мол, не пристало храму Божьему кошачьи приюты устраивать, в душе был с женой согласен. Слишком уж много необъяснимого и светлого было связано с этим черным созданием.
Так и повелось. Кота, которого дети тут же прозвали Угольком за смоляную шерсть, не просто пустили в церковный дом — ему отвели почетное место. Днем он дремал на широком подоконнике в трапезной, свернувшись клубком и подставив солнцу бархатный бок, а во время службы неслышно проходил в храм и устраивался на коврике у клироса, словно еще один, самый смиренный прихожанин.
И потекли дни, сплетаясь в недели, а молва о церковном коте разносилась не только по Зареченску, но и окрестным деревням, обрастая все новыми, порой совсем уж небывалыми подробностями.
Но и без тех людских домыслов чудес хватало.
Наступил сырой и промозглый октябрь, принеся с собой не только холодные дожди, размытые дороги, но и «трясучку» — лихорадку, что косила и старых, и малых.
Своего лекаря в Зареченске не было, а фельдшер из уездного городка заезжал лишь раз в месяц, да и то, если подвода не застревала в грязи.
Люди лечились сами, чем Бог послал: малиновым вареньем, отваром из сушеных трав, а пуще того — молитвой.
Первой слегла Дашенька, младшая дочка кузнеца Кузьмы. Девочка горела, как в огне, металась на своей лежанке под образами, и мать ее, Акулина, выплакала все глаза у дочкиной постели.
Отец Алексий ходил к ним, читал молитвы, но жар не спадал.
В одну из ночей, когда казалось, что тоненькая ниточка жизни вот-вот оборвется, в дверь избы Кузьмы кто-то тихо поскребся.
Акулина, обессилев от горя, не сразу и встала. Но скрежет повторился: настойчивый, требовательный.
Открыв дверь, она очень удивилась, увидев на пороге Уголька.
Кот же, не обращая внимания на женщину, скользнул в избу прямиком к Дашеньке.
Он запрыгнул на кровать и, обойдя девочку, улегся у нее в ногах, заурчав так громко и густо, что, казалось, задребезжали стекла в оконце.
Акулина хотела было прогнать его, но что-то ее остановило. Она села рядом и стала наблюдать.
Кот мурлыкал без остановки, и это было похоже не на кошачью песню, а на гудение шмеля над цветущим лугом или на тихий звон дальнего колокола.
И удивительное дело, под это мерное гудение девочка почти сразу перестала метаться. Дыхание ее стало ровнее, лоб, который Акулина беспрестанно утирала, перестал обжигать ладонь.
В таком состоянии они и пробыли до самого рассвета: измученная мать, спокойно уснувшая девочка и черный кот, гудящий, как само воплощение уюта и покоя.
Утром жар спал. А Уголек, спрыгнув с кровати, молча выскользнул за дверь и потрусил обратно к церкви.
Он не излечил Дашеньку, нет. Он просто дал ей сил пережить самую страшную ночь.
А спустя неделю случилась другая беда. Ночью поднялся страшный ветер, растрепал соломенные крыши, завывал в печных трубах, как голодный волк.
Семья плотника Степана, самая бедная в Зареченске, ютившаяся в ветхой избенке на краю села, спала мертвым сном. А в баньке, которую Степан топил с вечера, от порыва ветра из печки выкатился тлеющий уголек и упал на сухой березовый веник.
Никто бы и не заметил, как из-под двери бани потянулся первый едкий дымок. Но Уголек, ночевавший в церковной сторожке, вдруг обезумел. Он вскочил среди ночи, заметался по комнате, шипел и бросался на дверь.
Сторож дед Прохор, решив, что кот «блажит», отмахнулся от него. Тогда Уголек, улучшив момент, выскочил в чуть приоткрывшееся окошко и, не чуя под собой лап, понесся через все село к дому Степана.
Он взлетел на забор, оттуда на крышу и принялся носиться по ней, отчаянно вопя и скребя когтями по дранке.
Степан проснулся от странного шума. Выглянул в окно — никого. Но шум не утихал. Чертыхнувшись, он вышел на крыльцо и тут же отшатнулся: небо над баней было не черным, а багровым, и в воздухе стоял запах гари.
«Пожар! Горим!» — закричал он не своим голосом.
Поднялось все село. Мужики с ведрами и баграми сбежались за минуты.
Огонь успел лишь лизнуть угол избы, но банька сгорела дотла.
Когда все кончилось, и Степан, почерневший от сажи, обнимал плачущую жену и испуганных детей, он увидел Уголька.
Кот сидел на остатках забора, спокойный и величественный, и умывал обгоревшую лапку. Он не просил ни благодарности, ни награды. Он просто сделал то, что должен был.
Матушка Анна, слушая эти истории, лишь тихо улыбалась и крестилась. Она знала — это не чудеса в том понимании, как их ждут люди: с громом и молниями. Это были тихие, незаметные проявления высшей заботы, которые мог разглядеть лишь тот, у кого чистое сердце.
А Уголек, церковный кот, был живым доказательством того, что милость Божья порой приходит к людям в самом неожиданном обличье: в облике черного кота с изумрудными глазами, чье мурлыканье способно утихомирить любую бурю, и в мире, и в человеческой душе.
Зима в тот год пришла ранняя, укрыв Зареченск пуховым одеялом еще до Покрова. Деревья стояли в серебряных ризах, а дым из печных труб поднимался к низкому, свинцовому небу прямыми сизыми столбами.
Но с первым же санным путем в селе появился чужак. Назвал он себя Фомой, странником и богомольцем, идущим пешком к святым местам.
Был он высок, сухощав, с длинной, но редкой бородой и пронзительными, глубоко посаженными глазами. Говорил он витиевато и сладко, то и дело вплетая в речь цитаты из Писания, сыпал названиями дальних монастырей и именами известных старцев, у которых якобы получал благословение.
Отец Алексий, по доброте душевной, пустил его пожить в сторожке, а прихожане, особенно вдовы и старушки, слушали его, раскрыв рты.
Фома умел найти ключик к каждому: с одними говорил о болячках и советовал «заговоренные» травки, другим обещал вымолить удачу в торговле, третьим шептал на ухо, что отец Алексий, мол, слишком уж прост и не всякую молитву его Бог услышит.
Почти все жители села попали под обаяние загадочного странника.
Все, кроме одного…
Когда Фома впервые переступил порог храма, Уголек, дремавший у ног матушки Анны, мгновенно преобразился. Его черная шерсть встала дыбом, превратив его в шипящий, вибрирующий от ненависти шар. Он припал к полу, выгнул спину, и из его груди вырвалось низкое утробное рычание, какого до этого от него еще никто не слышал.
— Изыди, нечистый! — с деланым смешком сказал Фома и протянул руку, чтобы погладить кота.
В следующий миг кот взвился в воздух черной молнией. Он не просто царапнул — он ударил, вложив в удар всю свою ярость.
На тыльной стороне ладони странника алыми бусинами проступила кровь.
Фома отдернул руку, и на мгновение его лицо, обычно постное и благообразное, исказила гримаса неподдельной злобы. Но он тут же овладел собой.
— Гордый зверь, — процедил он сквозь зубы. — Дьявольское отродье в Божьем доме. Непорядок…
Матушка Анна, ахнув, подхватила кота на руки.
Он дрожал всем телом, но не от страха, а от ярости, и его изумрудные глаза, не мигая, следили за каждым движением странника.
С этого дня между котом и Фомой началась безмолвная война.
Уголек больше не заходил в сторожку. Он отказывался от еды, если чувствовал, что рядом проходил Фома.
И стоило страннику приблизиться к церковному дому, как кот занимал свой пост на крыльце — неподвижная черная статуя — страж, готовый к бою.
А в селе тем временем начался разлад. Соседи, жившие душа в душу, стали коситься друг на друга.
Фома, как умелый начетчик, сеял семена сомнений.
Он убедил жену старосты, что ее недавняя хворь — это порча от завистливой соседки.
Кузнецу Кузьме, у которого захромала лучшая лошадь, он намекнул, что это «от нечистого глаза» плотника Степана.
Люди перестали ходить на исповедь к отцу Алексию, предпочитая шептаться о своих бедах с Фомой за околицей. А тот за некую «особую молитву» брал кто чем мог: то медом, то холстом, то медным пятаком.
Тихая пристань Зареченска превращалась в мутное болото сплетен и подозрений.
Отец Алексий видел, что с паствой творится что-то неладное, но не мог ухватить суть.
Матушка Анна же верила не словам, а сердцу. И своему, и кошачьему.
— Это все он, батюшка, — говорила она мужу тихими вечерами. — Фома как паук, плетет свою сеть. А Уголек это чует. Не бывает зверя умнее и чище его. Он не может ошибаться.
Развязка наступила в ночь перед Рождеством, в самый канун Сочельника.
Тогда поднялась страшная метель, какая бывает лишь раз в десятилетие. Ветер выл в трубах, как стая голодных волков, и снег валил так густо, что не было видно и соседнего дома.
Все село сидело по избам, готовясь к великому празднику.
Фома же, воспользовавшись тем, что сторож Прохор задремал у печки, пробрался в опустевший гулкий храм.
Однако он пришел не молиться. Из-за пазухи Фома извлек тощий кожаный мешочек, в котором лежали не ладан и свечи, а сушеная лапка нетопыря, пучок вороньих перьев и горсть кладбищенской земли.
Он двигался к алтарю, святая святых, чтобы совершить свою черную требу, осквернить дом Божий в самую светлую ночь, утвердив здесь свою темную власть.
В храме царил полумрак, освещаемый лишь неугасимой лампадой перед иконостасом.
Фома уже ступил на солею (возвышение перед алтарем), когда из темноты, от самого клироса, раздался звук. Не рычание, не шипение, а низкий вибрирующий гул, от которого, казалось, задрожал даже каменный пол.
И тут Фома увидел — коврике сидел Уголек. Он не выгибал спину, не скалил зубы. Он просто сидел, и глаза его горели в полумраке не привычным зеленым, а нестерпимо ярким огнем чистого расплавленного золота.
— А, это ты, бес блохастый, — прошипел Фома, сделав еще шаг. — Сейчас я и тебе воздам...
И тут произошло нечто…
Кот медленно поднялся. И по мере того, как он вставал, тень, которую он отбрасывал на стену в колеблющемся свете лампады, начала меняться. Она росла и вытягивалась, полностью теряя кошачьи очертания.
И это больше не была тень от маленького зверя. На стене вырос огромный, припавший к земле силуэт с могучими лапами и гривой, похожей на языки пламени. Это была тень льва или даже грифона. Или чего-то еще более древнего и беспощадного, чего не знало человеческое название.
Фома замер, и на его лице отразился живой первородный ужас. Чернокнижник, якшавшийся с мелкой нечистью и деревенской ворожбой, столкнулся с силой иного порядка. Он увидел не кота, а Стража порога, безмолвного хранителя святыни.
Весь его апломб, вся его напускная сила схлынули в один миг, оставив после себя лишь липкий парализующий страх.
Золотые глаза кота неожиданно вспыхнули еще ярче. И гул, исходивший от него, перешел в беззвучный крик, который ударил по разуму Фомы, как набат колокола.
Сам не свой от ужаса, он выронил свой мешочек, развернулся и, спотыкаясь, бросился вон из храма.
И он не кинулся в сторожку за вещами. Он просто распахнул настежь тяжелую дверь и метнулся в самую гущу ревущей метели: в слепую, воющую белую мглу, которая тут же и поглотила его.
Автор: Александр Бор.
Продолжение следует…