Начало тут
— Я ухожу от тебя, Рома, — сказала она тихо, но твёрдо.
Он вздрогнул, будто она его ударила.
— В каком смысле уходишь? Куда?
— Куда угодно. Подам на развод. Жить с тобой я больше не смогу. Ты меня девять лет обманывал, а я тебе верила. Как мне теперь – делать вид, что ничего не произошло? Как я тебе суп варить буду? Как рядом спать? Ты чужой человек, понимаешь? Ты тот, кого я вообще не знаю.
— Вера, ты что, с ума сошла? — Роман вскочил и в два шага оказался рядом. Он схватил её за плечи, заглядывая в лицо. — У меня рак, Вер! Рак! Мне лечиться надо, я без тебя не смогу! Ты моя жена, ты обещала быть со мной и в горе, и в радости! Ты вчера сама говорила — «я тебя не брошу», «пройдём через всё»! А теперь ты уходишь?
— Вчера я не знала того, что знаю сейчас, — отрезала Вера, освобождаясь из его хватки. — Вчера ты был моим мужем, который попал в беду. Сегодня ты — человек, который девять лет надругался над моей верой. И не надо путать. Я обещала быть с тобой в болезни, но я не обещала быть с обманщиком, который из меня душу вынул и даже не поморщился. Ты не имеешь права требовать от меня преданности. Ты её сам растоптал.
— А моя жизнь? — закричал он вдруг с отчаянием. — Моя жизнь для тебя ничего не значит?! Я могу умереть, Вер! Ты представляешь, каково мне одному через всё это проходить?
— А каково мне было эти девять лет? — ответила она, и голос её зазвенел металлом. — Ты о моей жизни подумал? Ты о моём времени подумал? О моём здоровье, которое я гробила гормонами? О моей голове, которая ехала от чувства вины? Нет, ты о себе думал. Ты всегда о себе думал. Даже сейчас ты боишься не того, что я уйду, а того, что тебе некому будет помогать во время лечения. Всё, Рома. Я сказала.
Он рухнул на колени. Прямо на пол, между столом и плитой, неловко подвернув ногу. Протянул к ней руки.
— Верочка, прошу тебя, не уходи! Хочешь, на коленях буду ползать, хочешь, что угодно сделаю! Прости меня, прости, гада такого, но не оставляй сейчас! Я без тебя пропаду! Мы же столько прожили, столько прошли! Вспомни, как мы начинали — с нуля, я на старой «Газели» по суткам работал, ты меня ждала, . Мы же всё вместе прошли! Должны и это пройти! Рак — это не приговор, мы справимся, только будь рядом, умоляю!
Она смотрела на него сверху вниз — на его трясущиеся плечи, на протянутые руки, на мокрые от слёз глаза, и в груди у неё всё разрывалось. Там, глубоко, ещё жила та Вера, которая любила его до беспамятства, которая готова была продать всё, чтобы его спасти. Но рядом с ней стояла другая Вера — опустошённая, уничтоженная, преданная. И эта вторая Вера была сильнее.
— Ты всё сказал? — спросила она тихо. — Тогда вставай с пола, не позорься. Я завтра же иду к юристу. Вещи соберу и съеду. А ты лечись, бог даст — выкарабкаешься. Но без меня.
— Ты не можешь меня бросить! — крикнул он ей в спину, когда она уже выходила из кухни. — У меня рак! Рак, слышишь? Тебя бог накажет!
— Может быть, — сказала она, не оборачиваясь. — Но и тебя за ложь тоже. Будь здоров.
Она вышла в прихожую. В груди клокотало, перед глазами плыли круги, но удивительное дело — внутри, впервые за много лет, затеплилась крохотная, робкая искра свободы. Словно она скинула с плеч невидимый камень, который тащила почти десять лет. Впереди была неизвестность, боль, развод, пересуды. Но там же была и правда. А с правдой, подумалось ей, как-нибудь выстоит.
*****
Вера съехала на следующий же день. Собрала два чемодана, пакет с обувью и косметичку, пока Роман, серый лицом, сидел в зале и смотрел в телевизор, который даже не был включён. Она не стала ни прощаться, ни объясняться — все слова кончились ещё вчера, в той душной кухне, где он стоял на коленях и тряс руками.
Вера просто вышла, тихо прикрыв дверь, и на лестничной клетке её накрыло — закружилась голова, пришлось опереться на перила, чтобы не упасть. Но уже через минуту она выпрямилась, одёрнула плащ и решительно зашагала к автобусной остановке. Обратной дороги не было.
С жильём повезло почти сразу, хоть в чём-то судьба сжалилась. Ещё из дома Вера обзвонила несколько объявлений из интернета — комнаты в их райцентре сдавали неохотно, всё больше на длительный срок и семейным, а одинокую женщину без детей квартирные хозяйки почему-то опасались, словно от неё могло пахнуть скандалом. Но когда она набрала номер, написанный кривыми буквами на оторванном от тетрадного листа объявлении у гастронома, ей ответил бодрый старушечий голос:
— Алло, это кто там комнату ищет? Слушаю, говорите громче, у меня тут телевизор орёт!
Вера представилась, сказала, что работает воспитателем в садике, что разводится, что нужна комната прямо сейчас, хотя бы на первое время. На том конце хмыкнули, потом зашуршали, и голос заявил:
— Ну, приезжай, посмотри. Я Нина Петровна, живу на Советской, дом четырнадцать, квартира семь. Трёшка у меня, одну комнату я уже сдаю студентке-заочнице, но она только на сессии приезжает, так что тихо. Вторая пока пустая. Кровать есть, шкаф старый, стол. Вода горячая, отопление своё, балкон. Приезжай, поглядим друг на друга. Только если ты пить любишь или мужиков водить — сразу говорю, мне такого не надо. Я бабка строгая, мне семьдесят пять, я покой ценю.
— Я не пью и не вожу, — сказала Вера и впервые за эти два дня почти улыбнулась. — Я вообще сейчас от мужа ушла, так что мне только покой и нужен.
— О как! — оживилась Нина Петровна. — Ну, это мы обсудим. Давай дуй, адрес я тебе сказала.
Дом оказался старой «сталинкой» с высокими потолками и широкими лестничными пролётами, в которых пахло почему-то хозяйственным мылом. Вера поднялась на третий этаж, позвонила в дверь. Ей открыла невысокая, крепко сбитая старуха в цветастом халате и с бигуди на голове. Глаза у неё были живые, карие, с хитринкой, а морщины лежали на лице веером, но не делали его дряхлым, а придавали выражение вечной готовности к разговору.
— Ну проходи, Вера, — скомандовала она, окинув гостью цепким взглядом. — Ничего девка, симпатичная, только бледная, как поганка. Раздевайся, тапки вот возьми, гостевые. Чай будешь?
Пока Вера разувалась, Нина Петровна уже шаркала в кухню, продолжая говорить громко, не оборачиваясь:
— Я тут одна живу, дед мой ещё в девяностые помер, царствие небесное. Детей бог не дал, так что сама себе хозяйка. Комнату покажу, она одиннадцать метров, окно во двор, там тишина. Студентка моя, Ленка, девка хорошая, но шумная, когда приезжает, зато готовит отлично, нас с тобой ещё пельменями домашними и салом угостит. Ты надолго комнату-то?
— Пока не знаю, — честно ответила Вера. — Как жизнь сложится. Развод оформлю, а там видно будет.
Нина Петровна остановилась и обернулась, поправив бигуди.
— Развод? Из-за чего, если не секрет? Мужик твой чего натворил — запил? Гулял?
— Врал, — коротко сказала Вера и почувствовала, как снова подступает к горлу тот самый ком. — Девять лет врал.
— Ну-ка, ну-ка, — Нина Петровна пододвинула ей табуретку на кухне и сама уселась напротив, подперев кулаком щёку. — Рассказывай всё, раз начала.
И Вера, сама не зная почему, рассказала. Про девять лет бесплодия, про бесконечные клиники, про то, как винила себя, как Роман кивал и гладил по голове, а потом признался, что с юности знает о своём диагнозе. И про то, что сын от первого брака — не его. И про то, как он упал на колени и просил остаться, потому что рак. Нина Петровна слушала, не перебивая, только желваки на скулах задвигались да глаза превратились в две тёмные щёлочки. Когда Вера замолчала, старуха шумно выдохнула и хлопнула ладонью по столу.
— Вот же гад ползучий! — сказала она с чувством. — Ну и пас..уда твой Роман. Девять лет девке голову дурил, пока она по врачам мыкалась. А ты что?
— Ушла. Он кричал, что я его бросаю с онкологией, что бог накажет.
— А пусть он сам себя накажет! — Нина Петровна всплеснула руками. — Ты ему не сиделка и не мать Тереза. Он у тебя жизнь украл, а ты ему ещё и судно должна подавать? Да пошёл он на..ер, этот муж! Жизнь одна, Вер, одна-разъединственная! Я смолоду в торговле работала, знаешь, скольких таких гадов повидала? Они все сначала цветы носят, а потом на шею садятся. Твой ещё и врёт. Ты молодец, что ушла. Не смей жалеть.
Вера слушала эту горячую речь, и на душе у неё немного теплело. Впервые за всё время кто-то не осуждал её, не качал головой, не говорил, что надо прощать. Нина Петровна говорила то, что Вера сама себе твердила по ночам, но боялась поверить, что это правда.
— Спасибо вам, — сказала она тихо.
— Да ладно тебе, — отмахнулась старуха. — Ты главное живи теперь в своё удовольствие. Комнату я тебе сдам недорого, не переживай. Соседями будем. Вон, чай допивай и пойдём вещи раскладывать.
На следующий день Вера вышла на работу. Детский сад номер двенадцать «Солнышко» стоял в глубине старого микрорайона, окружённый тополями и покосившимся забором, который каждый год обещали заменить. Вера работала здесь уже семь лет, знала каждую выбоину на крыльце, каждую скрипучую половицу в групповой, и это место казалось ей островком стабильности. Но сегодня она шла через калитку с тяжёлым сердцем — предстояло объясняться с коллегами, и она заранее знала, что разговоров не избежать.
Первой её встретила нянечка Тамара, пышная хохотушка лет сорока пяти, которая вечно пахла ванилью и носила в кармане передника леденцы для особо расстроенных малышей. Тамара, едва завидев Веру, всплеснула руками:
— Вер, ты что, правда от мужа ушла? Мне Ленка с кухни сказала, которая с вами в одном доме живет. Свекровь твоя приезжала в воскресенье, всем соседям растрезвонила, что ты мыжа больного бросила. Я не поверила!
— Правда, — сказала Вера, вешая сумку в шкафчик. — Ушла. И не спрашивай пока, Том, а? Тяжело говорить.
— Да я и не спрашиваю, я так, — Тамара обняла её за плечи. — Ты главное сама-то как? Лицо бледное, круги под глазами. Может, валерьянки?
— Может, и валерьянки, — слабо улыбнулась Вера.
Но не все встретили её так тепло. Едва Вера вошла в кабинет заведующей, потому что по понедельникам планерка, все присутствующие обернулись. Заведующая Ольга Ивановна, сухая женщина предпенсионного возраста, сидела за столом и перебирала какие-то бумаги. Рядом стояла воспитательница из старшей группы, Светлана, молодая и языкастая, которую Вера всегда недолюбливала за привычку лезть в чужие дела, а напротив двери сидела первая сплетница – Инна Павловна.
— О, Вера пришла! — громко сказала Светлана, едва та переступила порог. — Ну рассказывай, народ волнуется. Это правда, что ты мужа с раком бросила? Или врут?
Вера замерла с кофтой в руках.
— Не «с раком бросила», а ушла от человека, который мне девять лет врал, — ответила Вера, стараясь говорить спокойно. — Остальное — личное дело, Свет.
— Да как же не общее? — не унималась Светлана, поджав губы. — Ты здесь с детьми работаешь, у тебя моральный облик должен быть. А ты от больного мужа ушла. Кому ты после этого пример подаёшь?
У Веры внутри всё закипело, но она сдержалась.
— Пример честности, — отрезала она. — Если тебе интересно, спроси у своего мужа, врал ли он тебе девять лет подряд, а потом поговорим о моральном облике.
Светлана вспыхнула, но ничего не ответила, только фыркнула и вышла из комнаты. Ольга Ивановна подняла голову от бумаг и строго посмотрела на Веру поверх очков.
— Вера Сергеевна, я всё понимаю, — заговорила она назидательно, словно перед ней стояла провинившаяся девочка, а не взрослая женщина. — У каждого своя правда, и ваша обида мне ясна. Но вы подумайте: человек в тяжёлом положении. Рак — это вам не насморк. Может, и стоило бы проявить милосердие? Господь велел прощать.
— Я прощала девять лет, Ольга Ивановна, — тихо ответила Вера. — Только не знала, что прощаю. А теперь знаю. И простить такое — выше моих сил. Вы меня не осуждайте, пожалуйста, у каждого свой крест. Я свой несу.
Заведующая поджала губы, но больше ничего не сказала, только покачала головой и углубилась в бумаги. Тамара стояла в дверях и молча показывала Вере большой палец. Остальные — логопед, музыкальный руководитель, ещё одна воспитательница — отводили глаза. Коллектив разделился прямо на глазах: кто-то осуждал Веру, кто-то поддерживал, но большинство предпочитало не вмешиваться и перешёптываться по углам.
Весь день Вера старалась погрузиться в работу с детьми — лепили, читали сказку, ходили на прогулку. Но мысли то и дело возвращались к утреннему разговору, и на душе саднило, словно её обмакнули в грязь. Она понимала, что теперь так будет всегда: кто-то будет тыкать пальцем, кто-то осуждать, а объяснять каждому встречному всю подноготную она не могла и не хотела.
Вечером, когда она вернулась в свою новую комнату у Нины Петровны и только присела на край кровати, зазвонил мобильный. Номер был незнакомый, и Вера, поколебавшись, ответила. И сразу пожалела.
— Алло? Верка, ты? — раздался в трубке резкий, прокуренный голос свекрови. — Это я, Галина Ивановна. Ты что же, др..нь такая, творишь?!
Вера вздрогнула, как от пощёчины.
— Здравствуйте, Галина Ивановна, — сказала она, стараясь держать голос ровно. — Я вас слушаю…