Многочисленные комментаторы мотивировали, скорее, держаться подальше от книг автора, но ведь интересно.
От первого лица, перемещение по Америке середины 50-х восторженного буддиста-неофита. Диалог двух бродяг о путешествиях в товарных поездах, холод ночного горного перегона и восторг от одиночества на морском берегу.
"...фаллопиевы звёзды-девственницы подмигивают, отражаясь в водах жидкого брюха внешнего потока".
Возвышенно, даже экзальтированно.
Автостопом, оплаченным амфетамином, с красавицей-блондинкой в Сан-Франциско, навстречу следующему бродяге - профессиональному: с гитарой, анархистскими идеями, рюкзаком и бородой.
"Он был жилистый, загорелый, бодрый, открытый, весь приветливый и готовый поболтать - он вопил "привет" даже бродягам на улице, а когда у него что-нибудь спрашивали, отвечал без промедления то, что было у него на уме, уж и не знаю, что там было, но всегда - бойко и искристо".
Насмешка над участниками поэтического вечера (как указано в глоссарии - знакового для будущих битников), три разноплановых поп-буддиста и непрекращающееся самолюбование. Восторги от переводов китайских стихов, попойки, групповой секс.
"Херня, когда я думал так как ты, Алва, я был всего лишь жалким хватом - совсем как ты сейчас. Всё, что ты хочешь - это выскочить, трахнуться, побиться, запутаться, состариться, заболеть, чтобы тебя поколотило сансарой...".
Сборы в горный поход, презрение к студентам-обывателям, третий участник похода, бесконечно забалтывающий и с дырявой памятью.
"Буддистские" герои - Пол Баньян и Кропоткин.
Подъём в горы, о котором рассказывается ярко, проникаешься впечатлениями автора, при всём скепсисе.
"Это было прекрасно. Розовый цвет сгинул, скоро всё стало лиловым сумраком, и рёв тишины был как нахлынувшие алмазные волны, перекатывавшиеся по жидким папертям наших ушей: этого хватало на то, чтобы успокоить человека на тысячу лет".
Ужин на горном биваке, непрекращающаяся радость.
Снова безделье, перемежаемое случайными деньгами, и апология своего образа жизни.
"...это мир, полный скитальцев с рюкзаками. Бродяг Дхармы, отказывающихся подписаться под общим требованием потреблять продукцию, а значит - и работать...".
Долой потогонную систему, великая рюкзачная революция, все дела, "Люди идут по свету", в общем.
Вмешательство реального мира - свихнувшаяся до самоубийства от страха перед государством героиня.
Новый железнодорожный квест.
"Лучше спать на неудобной постели свободным, чем на удобной - несвободным".
Мексиканские впечатления, а затем на другой конец страны с дальнобойщиком.
Родительский дом, зимняя роща, кладбище, ночные прогулки по лесу.
"Пускай будет оттяг и блаженство навеки - молился я в лесах по ночам. Я придумывал всё новые и лучшие молитвы".
Зимнее, раздражающее родных, безделье; безуспешная проповедь своих откровений ближним, - типичным американцам, особенно свояку.
Новое путешествие - к безлюдной калифорнийской идиллии; ночь в горах с видом на мексиканскую пустыню и замкнувшийся на пляже Санта-Барбары круг путешествия.
Райская долина (с привычными попойками и оргиями) и друг, искушаемый жизнью уйти с общего пути.
"Я заметил, как листва почти похожа на человечество - в том, как листики кланяются, потом подпрыгивают вверх и лирически покачиваются бок о бок друг с другом".
Путешествие на северо-запад к одинокой хижине.
Немудреный поверхностный буддизм растворён в перечислении забегаловок и попутчиков, гамбургеров и ночлегов, обочин и полян, но от этого к финалу, несмотря на всё нежелание, проникаешься видением автора.
"Тут была речная страна чудес, пустота золотой вечности, запахи мха и коры, веточек и грязи - завывающая ткань таинственных видений у меня перед самыми глазами, и тем не менее - безмятежная и нескончаемая: гривы деревьев на гребнях гор, танцующий солнечный свет".
И финал - одиночество на вершине мира.
"В вершинах позднего дня я узрел надежду".
Ничего злого или ненавидящего роман не несёт, вторгающийся в идиллию то полицейским, то обывателем-"квадратом", реальный мир, разрушить её не в силах.
Не возьмусь оценивать, очевидно, что и автор, и книга культовые во многом, в том числе и для русских авторов - безмятежное бродяжничество Керуака отразилось и в Мамлееве, и в митьках, и в Гребенщикове, etc.
Близкого для себя я не увидел (мне несимпатичны и хиппи и бродяги, а битники малоинтересны), но понимаю тех, кто найдёт - саркастически и свысока на героев смотреть не стоит, как, впрочем, и искать очень уж глубокие смыслы в их трипах. Прочёл точно не зря.
"Эй, где твои туфли на манной каше..."