Тетрадь была старая, в синем коленкоровом переплёте. Катя держала её двумя пальцами, словно дохлую крысу. Долго держала. А потом швырнула на клеёнку, прямо между тарелками с недоеденной кутьёй.
— Этого не может быть. Вера Петровна, скажите, что она в бреду была.
Я молчала. Собирала грязные ложки со стола. Я всё это слышала своими ушами три дня назад. Живу через забор. Хочешь не хочешь — знаешь, что в чужом доме творится. Особенно когда двери настежь открыты из-за жары.
Анна Петровна уходила тяжело. Ей девяносто два стукнуло. Всю жизнь при муже прожила тихо, как мышь под веником. Муж её, Иван Степанович, председателем колхоза тридцать лет был. Глыба, а не мужик. Вся деревня его боялась. Умер он десять лет назад, почетом окруженный.
А Анна молчала. До самой последней недели.
Я тогда занесла им сыворотки для блинов. Зашла в сени и остановилась. Услышала голос Анны из горницы. Сухой такой, скрипучий.
— Катька. Достань из-под матраса. Там синяя тетрадь.
Слышу, кровать скрипит. Катя достает.
— Что это, мам? Рецепты твои?
— Грехи мои. И отца твоего. Слушай меня, девка. Как помру — найди Серёжу. Внука брата моего, Николая.
— Серёжу? Мам, мы ж их тридцать лет не видели. Они в город уехали, с нами знаться не хотели. Отец про них и слышать запрещал.
— Правильно запрещал. Боялся.
Я в сенях так и замерла с банкой.
— Катя, дом этот не мы строили. Это дом моего деда. Отца раскулачили в сорок девятом. Иван бумагу подписал. Сам всё организовал. Отца в Нарым отправили. Имущество — в колхоз. А меня Иван к себе забрал.
— Мам, что ты несёшь! Папа герой труда был!
— Папа твой палач был. А я с ним легла, чтобы с голоду не сдохнуть. И всю жизнь ему борщи варила.
Слышу, как чашка об пол звякнула. Катя, видимо, уронила.
— Замолчи. Замолчи сейчас же!
— Не замолчу. У меня время вышло. Тетрадь эту Серёже отдашь. И дом ему отпишешь. Или продай и деньги отдай. Это их по праву. Обещай мне!
Катя тогда выскочила на крыльцо. Белая вся. Увидела меня. Зыркнула так, что я сразу сыворотку на лавку поставила и ушла. А через три дня Анны Петровны не стало.
Девять дней справили по-тихому. Люди разошлись. Катя сидела на кухне одна. Только я осталась посуду домыть. Не бросать же бабу одну в пустом доме.
Калитка скрипнула громко. Собака даже не гавкнула.
В дом зашел мужчина. Лет пятьдесят пять. В куртке кожаной, помятый весь. Лицо злое, как у волчары. Серёжа. Нашел-таки дорогу.
— Здорово, сестрица, — сказал он, не снимая ботинок. Прошел прямо по чистому полу.
Катя встала из-за стола.
— Здравствуй, Сергей. Ты на похороны не успел.
— А я не к бабке твоей приехал. Она мне никто. Я за своим приехал.
Он сел на табуретку. Положил руки на стол. Я воду выключила. Тишина стала такая, что слышно было, как муха об окно бьется.
Катя мотнула головой в мою сторону.
— Вера Петровна, идите домой. Мы сами разберемся.
— Никуда она не пойдет, — отрезал Серёжа. — Пусть люди знают. Мне скрывать нечего.
Катя взяла со стола синюю тетрадь. Пододвинула к нему. Серёжа тетрадь даже не открыл. Просто накрыл её своей широкой ладонью.
— Я всё это без бумажек знаю. Отец перед смертью рассказал, кто нас по миру пустил. Из-за твоего упыря-председателя мой дед в Сибири сгнил.
— Мой отец деревню из руин поднял.
— Он чужое забрал! — Серёжа ударил кулаком по столу. Чашки подпрыгнули. — Ты в чьих стенах живешь? Это бревна моего прадеда. Вы тут на нашей крови жировали!
Катя побледнела.
— Чего ты хочешь? Мама просила прощения у тебя попросить.
Серёжа усмехнулся. Достал из кармана сигареты, повертел в руках.
— Прощения? На хлеб его не намажешь. Бабка твоя дело сказала. Дом переписывай.
— Дом? Ты с ума сошел. Я тут родилась. Я тут ремонт три раза делала. Мы с мужем крышу меняли!
— Мне плевать на вашу крышу. Дом стоит полтора миллиона. Земли тридцать соток. Завтра едем к нотариусу. Пишешь дарственную. Или продавай. Семьсот тысяч мне, остальное себе бери, так уж и быть. За крышу.
Катя стояла, вцепившись в спинку стула. Костяшки пальцев белые стали.
Она мать свою любила. Последняя воля — закон. В деревне так заведено. Слово умирающего нарушить — грех страшный.
Я смотрела на Катю. У неё дочь в городе на съемной квартире мается с двумя детьми. Муж на пилораме копейки получает. Она эти полтора миллиона за дом как спасение ждала. Хотела дом продать, внукам на ипотеку дать. А теперь что? Своих по миру пустить из-за дедовых грехов?
— У меня денег таких нет, Серёжа. У меня Ленка с кредитами.
— Это твои проблемы. Мой отец в общаге сдох от туберкулеза. Пока вы тут в хоромах председательских жили. Время платить по счетам.
Он встал. Направился к двери.
— Завтра в девять приеду. Документы чтоб собрала. А тетрадочку эту я с собой возьму. Для гарантии.
Он потянулся к синей коленкоровой обложке.
И тут Катя сделала то, чего я от неё не ожидала. Она резким движением выхватила тетрадь прямо из-под его пальцев.
Серёжа дернулся.
— Отдай сюда.
— Нет.
Катя подошла к печке. Задвижка была открыта. Там с утра еще зола тлела. Она спокойно, без криков, разорвала тетрадь пополам. Листы брызнули на пол. Потом еще раз. И бросила обрывки в топку.
Серёжа дернулся к ней, схватил за плечо.
— Ты че творишь, дура?!
— Руки убери! — рявкнула Катя так, что он отшатнулся.
Я никогда её такой не видела. Голос стальной. Прямо председательский голос прорезался. Ивана Степановича.
— Я в сорок девятом году не родилась еще. Моя Ленка тоже не родилась! Я чужих долгов не признаю. Мой отец этот дом содержал. Я этот дом мыла и красила.
— Бабка твоя велела! — заорал Серёжа. — Последняя воля! Ты проклята будешь!
Катя взяла кочергу. Просто перехватила её поудобнее.
— Иди отсюда. За калитку выйди и забудь дорогу. Я тебе ни копейки не дам. Пошел вон из моего дома!
Он ушел. Хлопнул дверью так, что штукатурка в сенях посыпалась.
Катя села на пол возле печки. Смотрела, как догорает синяя бумага. Долго сидела. Потом подняла на меня глаза.
— Я правильно сделала, Вера Петровна? Я же ради Ленки. Не могла я их без жилья оставить. Папа нас любил.
Я ничего не сказала. Взяла полотенце и пошла к себе.
На следующий день она выставила дом на продажу. Собирается переезжать к дочери. С матерью своей она так и не попрощалась по-человечески. Живет теперь с мыслью, что отца палачом назвали. Но деньги сохранила. Для своих.
Каждый сам решает, за какие грехи предков ему расплачиваться.
А вы бы отдали наследство на её месте?