Аудиоверсию слушать здесь: https://vkvideo.ru/video-235488107_456239064
Дело второе. Человек о двух бородах
Эту историю отец Браун рассказал профессору Крэйку, прославленному криминалисту, после обеда в клубе, где они были представлены друг другу, как любители, разделяющие общее безобидное увлечение убийствами и грабежами. Но поскольку в версии отца Брауна его собственная роль в деле была явно преуменьшена, здесь мы излагаем ее более объективно.
Все началось с шутливой перепалки, где профессор выступал в роли ярого приверженца научных подходов, священник же выражал по этому поводу определенный скептицизм.
- Мой дорогой друг, - в недоумении воскликнул профессор, - неужели вы не считаете криминалистику наукой?!
- Я не уверен, - отвечал отец Браун. – А вы считаете наукой агиологию?
- А это что такое? - резко спросил профессор.
- Это учение не о колдуньях, и не имеет ничего общего с сожжением ведьм на кострах, - с улыбкой пояснил священник. – Это учение о святых вещах, праведниках и тому подобном. Удивительно, но в темные времена пытались создать науку о хороших людях, в наш же гуманный и просвещенный век интересуются лишь плохими. Уверяю вас, святые – это люди всех мыслимых типов, как подозреваю, и убийцы тоже.
- Ну, мы полагаем, что убийц можно довольно точно классифицировать, - заметил Крэйк. – Список довольно длинный и скучный, но, на мой взгляд, исчерпывающий. Во-первых, все убийства могут быть разделены на рациональные и иррациональные. Начнем с последних, как более редких. Это своего рода одержимость убийством или абстрактного рода любовь к ремеслу мясника. Встречается так же иррациональная антипатия, как очень редкое проявление одержимости убийством. Затем мы переходим к истинным мотивам, некоторые из них не совсем осознанны, поскольку продиктованы романтическими чувствами или памятью предков. Чистая месть – это месть от отчаяния. Так, любовник-неудачник убивает соперника, не в силах его превзойти, или мятежник убивает тирана, завоевавшего его отчизну. Но очень часто даже такие преступления имеют рациональное объяснение. Это убийства из надежды. Они попадают в более обширный второй раздел, который мы можем назвать осознанным преступлением. Они же в свою очередь так же могут быть разделены на две группы. Человек убивает из стремления завладеть чем-то, что принадлежит другому, и крадет желаемое или наследует; или чтобы пресечь действия со стороны другого человека, например, шантажиста или политического оппонента; или чтобы устранить препятствие: мужа или жену, которые мешают каким-то другим его планам. Мы полагаем, что такая классификация довольно тщательно продумана и покрывает все поле возможностей. Но, боюсь, это звучит очень скучно. Надеюсь, я не утомил вас?
- Нисколько, - откликнулся отец Браун. – Если я показался вам несколько невнимательным, прошу простить меня. Просто мне вспомнился человек, которого я знал когда-то. Убийца. Но ума не приложу в какую из секций вашего научного музея можно его поместить. Он не был сумасшедшим, и не получал удовольствия от убийства. Он не испытывал ненависти к тому, кого убил – он едва знал его, и уж точно он ему не мстил. У того человека не был ничего, чем бы хотел завладеть убийца, и не совершал поступков, которые требовалось бы остановить. Убитый не мог причинить вреда, помешать, даже повлиять не мог на убийцу каким-либо образом. Женщины и политика в этом деле тоже ни при чем. Этот человек убил ближнего своего, практически незнакомца, по очень странной, вероятно, даже единственной в истории человечества причине такого рода.
И в своей непринужденной манере отец Браун рассказал эту историю.
История могла бы начаться во вполне респектабельной обстановке, за завтраком, в достойном, хотя и богатом, провинциальном семействе по фамилии Бэнкс, когда привычное обсуждение новостей с передовицы было прервано в угоду обсуждению загадочных событий неподалеку. Таких людей иногда обвиняют в пристрастии к сплетням, но это пристрастие почти нечеловечески невинно. Да, жители пригородов любят рассказывать истории о своих соседях и правдивые, и не очень, но удивительная культура современных предместий состоит в том, что они верят всему, что бы не написали газеты, будь то злодеяния Папы Римского или мученическая смерть короля Островов Каннибала, и пребывая в волнении от прочитанного, едва ли знают, что происходит за соседней дверью. В данном деле, однако, два этих интереса слились воедино с захватывающей напряженностью. Их собственное предместье было упомянуто в их любимой газете. Название местечка, набранное печатным шрифтом, стало своего рода дополнительным доказательством того, что они существуют. Как будто бы до этого они пребывали в забвении и были практически невидимы, а теперь вдруг стали так же реальны, как король Островов Каннибала.
В газете сообщалось, что некогда знаменитый преступник, известный как Майкл Полуночник и еще много кто, хотя нельзя утверждать, что хоть одно из этих имен было настоящим, недавно был выпущен на свободу после длительного заключения за серию ограблений со взломом, что нынешнее его местонахождение держится в секрете, но считается, что он осел в том самом местечке, о котором мы ведем речь. Назовем его для удобства Чишем. Там же приводился список его наиболее знаменитых и дерзких подвигов и побегов. Для такого рода изданий, предназначенных для такого рода публики, вполне характерно считать, что их читатели ничего не помнят. В то время как крестьянин будет помнить таких разбойников, как Робин Гуд и Роб Рой столетиями, клерк начисто позабудет преступника, о котором спорил в трамвае или метро всего два года назад. Хоть бы этот самый Майкл Полуночник проявил себя таким же героическим бандитом, как Роб Рой или Робин Гуд. А он действительно был достоин того, чтобы стать героем легенд, а не просто новостей. Он был слишком способным взломщиком, чтобы быть убийцей. Но та невероятная сила и легкость, с которой он выбивал полицейских словно кегли, связывал и оглушал людей, затыкал им рты, создавали вокруг того факта, что он никогда не убивал их, некий ореол страха и таинственности. Люди буквально чувствовали, что он был бы более гуманным, если бы убивал.
Мистер Саймон Бэнкс, отец семейства, был одновременно и более начитан, и более старомоден, чем остальные. Он был крепким мужчиной с короткой седой бородой и бровями, рассеченными морщинами и имел склонность к нравоучительным историям и мемуарам. Он отчетливо помнил те дни, когда лондонцы лежали ночь напролет без сна, прислушиваясь, не объявится ли Майк Полуночник, как когда-то прислушивались к поступи Джека-Прыгуна. Здесь же была его жена, худая, смуглая леди. В ее элегантности было что-то едкое, поскольку происходила она из семьи куда более состоятельной, чем ее муж, но менее образованной, наверху у нее было очень дорогое изумрудное ожерелье, что давало ей право на ведущую роль в дискуссии о ворах. Их дочь Опал тоже худая и смуглая, по всей видимости медиум, во всяком случае она так считала, поскольку домашние в этом вопросе ее не очень поддерживали. Духам пылкого астрала было строжайше рекомендовано не материализовываться в качестве членов большого семейства. Ее брат Джон - крепкий юнец, относившийся к ее спиритическим наклонностям с особенно неистовым безразличием и отличавшийся лишь интересом к автомобилям. Казалось, он вечно был занят продажей одной машины и покупкой другой, посредством процесса, в котором теоретику - экономисту было бы не просто разобраться, но который всегда позволял купить куда лучший экземпляр, продав разбитый или утративший привлекательность. Его брат Филлип – молодой человек с темными вьющимися волосами, относившийся с большим вниманием к своей одежде, что без сомнения является обязанностью клерка в деле биржевой торговли, но далеко не единственной, как он часто сам намекал. И наконец, в этом семейной сцене принимал участие его друг Дэниел Дивайн, тоже темноволосый и безупречно одетый, но с бородой, которая выглядела несколько инородно, а потому производила на многих слегка отталкивающее впечатление.
Именно Дивайн обратил внимание на заметку в газете, тактично используя ее, как эффективный инструмент, чтобы пресечь зарождающуюся маленькую семейную склоку, и отвлечь внимание участников. Леди-медиум как раз начала описывать свое видение, в котором ей явились бледные лица, парящие в безмолвной ночи у нее за окном, а Джон Бэнкс попытался высмеять это явление потусторонних сил усерднее обычного.
- Какой ужас! – воскликнула миссис Бэнкс. – Должно быть, это кто-то из вновь прибывших, но кто?
- Я не знаю никого, кто приехал бы недавно, - откликнулся ее муж, - кроме сэра Леопольда Пулмана из Бичвуд-Хауса.
- Дорогой, - фыркнула леди, - это абсурд – сэр Леопольд!
И после паузы добавила:
- Вот если бы кто-нибудь вспомнил его нынешнего секретаря – этого мужчину с бакенбардами; я всегда говорила, с тех самых пор, как он занял место, которое должно было достаться Филлипу…
- Ничего не поделаешь, - лениво уронил Филлип, внося свой вклад в разговор, - не достаточно хорош.
- Мне известен лишь один, - заметил Дивайн, - тот, которого зовут Карвер. Он остановился на ферме у Смита. Ведет очень тихую жизнь, но с ним интересно побеседовать. Мне кажется у Джона с ним были какие-то дела.
- Кое-что понимает в машинах, - согласился автомобильный маньяк Джон. – И поймет еще больше, когда прокатится на моей новой лошадке.
Дивайн слегка улыбнулся: всех несколько пугала «гостеприимность» новой машины Джона. Затем добавил задумчиво:
- Приблизительно так я его себе и представлял. Он многое знает об автомобилях и путешествиях, активном образе жизни, но при этом безвылазно сидит дома и копошится вокруг ульев старины Смита. Говорит, все, что его интересует – это пчеловодство, поэтому-то он и остановился у Смита. Слишком спокойное хобби для человека такого склада, на мой взгляд. Однако, несомненно, прогулка в машине Джона его встряхнет слегка.
Когда Дивайн возвращался от Бэнксов этим вечером его смуглое лицо выражало сосредоточенную задумчивость. Возможно, даже на этом этапе мысли, захватившие юношу, заслуживали бы нашего внимания, но ограничимся лишь тем, что скажем: практическим результатом этих раздумий стало решение немедленно посетить мистера Карвера на ферме мистера Смита. По пути туда Дивайн неожиданно столкнулся с мистером Бернардом, секретарем в Бичвуд-Хаусе, выделявшимся своей долговязостью и большими бакенбардами, которые миссис Бэнкс воспринимала, как личное оскорбление. Молодые люди были едва знакомы, поэтому обменялись лишь несколькими приличными в таких случаях фразами, но и в них, похоже, Дивайн нашел пищу для дальнейших размышлений.
- Послушайте, - неожиданно сказал он, - простите, что спрашиваю, но правда ли, что у леди Пулман имеются какие-то знаменитые драгоценности в доме? Сам я не профессиональный вор, но только что слышал, что один такой появился в округе.
- Я предупрежу ее, - ответил секретарь. – По правде говоря, я уже взял на себя смелость просить ее быть с ними осторожней. Надеюсь, она прислушалась ко мне.
В этот момент раздался ужасный вопль автомобильного клаксона и рядом с ними остановился Джон Бэнкс, он сидел за рулем и сиял от удовольствия. Услышав, куда направляется Дивайн, он заявил, что едет туда же, однако, по тону его можно было предположить, что ему просто хочется похвастаться и прокатить кого-нибудь. Всю дорогу он непрерывно нахваливал свое авто, на этот раз его замечательную приспособляемость к любой погоде.
- Закрывается плотно, как сундук, - говорил он, - а открывается так же легко, как твой рот.
Хотя именно в этот момент не очень-то было похоже, что Дивайну так уж легко открыть рот, поэтому до самой фермы Смита солировал исключительно Джон. Миновав въездные ворота Дивайн обнаружил мужчину, которого искал, не заходя в дом. Тот гулял по саду, засунув руки в карманы. На нем была большая соломенная шляпа со свисающими полями, а под ней длинное лицо с большим подбородком. Тень от шляпы скрывала верхнюю часть лица, словно маска. За его спиной виднелся ряд освещённых солнцем ульев, вдоль которых шел пожилой мужчина, по всей вероятности мистер Смит, в сопровождении маленького, ничем не примечательного человечка в черном одеянии священника.
- Послушайте, - громогласно объявил неугомонный Джон, прежде чем Дивайн успел кого-либо приличным образом поприветствовать, - я заехал предложить вам маленькую прогулку. Вы увидите, что эта красотка не хуже «Молнии».
Губы мистера Карвера сложились в улыбку, которая, наверное, должна была быть любезной, но выглядела мрачновато.
- Боюсь, я буду слишком занят сегодня вечером, чтобы развлекаться.
- Как трудяга пчелка, - в тон ему заметил Дивайн. – Ваши пчелы должно быть очень усердны, раз заставляют вас работать всю ночь. Я подумал, а…
- Ну, - холодно и определенно с вызовом оборвал его Карвер.
- Ну, говорят, что траву косить надо пока светит солнце, - сказал Дивайн. – Возможно, мед надо собирать – пока светит Луна?
Под тенью широкополой шляпы мелькнула вспышка, как если бы сверкнули глаза собеседника.
- Возможно, в лунном свете и неплохо делать дела, - произнес он, - но хочу предупредить вас, что мои пчелы умеют не только медоносить, но и жалить.
- Так вы поедете кататься? – не отставал Джон, уставившийся на пчеловода.
Но Карвер, хоть и сбросил на мгновение зловещую значимость, с которой отвечал Дивайну, опять вежливо отказался:
- К сожалению, не могу. Много писанины накопилось. Но, может, вы будете так любезны и пригласите кого-нибудь из моих друзей, если вам нужна компания. Мистера Смита или отца Брауна.
- Конечно! – воскликнул Бэнкс. – Буду рад всем!
- Большое спасибо, - ответил отец Браун. – Боюсь, я вынужден отказаться: я должен приступить к благословению через несколько минут.
- Значит, ваш компаньон мистер Смит, - с некоторым нетерпением резюмировал Карвер. – Уверен, Смиту не терпится прокатиться.
Смит с широкой улыбкой на губах не демонстрировал и намека на нетерпение. Это был живой маленький старичок в добротном парике, одном из тех, что выглядят, как шляпа на голове. Желтоватый оттенок искусственных волос никак не вязался с бледным лицом их обладателя. Он покачал головой и ответил с добродушным упрямством:
- Помню, катался я как-то по этой дороге лет десять назад в одном из таких вот… тарантасов. Возвращался от сестры из Холмгейта. С тех пор больше ни разу по этой дороге на машине не езживал. Изрядная была тряска, скажу я вам.
- Десять лет назад! – насмешливо воскликнул Джон. – Две тысячи лет назад ездили на телегах с волами в упряжке. Вы думаете, что за десять лет не изменились ни машины, ни дороги? В моей малютке вы не заметите, как и колеса крутятся. Вам покажется, что вы просто летите над землей.
- Я уверен, Смит хочет полетать, - настаивал Карвер. – Это мечта его жизни. Давай, Смит, сгоняй в Холмгейт и повидайся с сестрой. Ты знаешь, что должен навещать ее время от времени. Поезжай, и можешь там заночевать, если хочешь.
- Ну, обычно я хожу пешком и поэтому остаюсь на ночь, - сказал старый Смит. – Нет никакой нужды беспокоить молодого человека сегодня.
- Но ты только подумай, как она обрадуется, увидев тебя на автомобиле! – воскликнул Карвер. – Тебе действительно стоит поехать. Не будь таким эгоистом.
- Точно! – поддержал Бэнкс с жизнерадостным энтузиазмом. – Не будьте эгоистом. Он вас не укусит. Вы же не боитесь автомобиля, не так ли?
- Ну, - протянул мистер Смит задумчиво моргая. – Я не хочу быть эгоистом и не думаю, что боюсь. Я поеду с вами, раз уж вы все так обернули.
Пара уехала, сопровождаемая ободряющими возгласами и взмахами рук, которые, казалось, придавали маленькому собранию оставшихся вид ликующей толпы. И поскольку Дивайн и священник участвовали в этом действе только из вежливости, оба почувствовали, что лишь энергичное участие пчеловода придавало этой сцене вид настоящего, завершенного прощания. Эта деталь пробудила в них любопытное ощущение всепроникающей силы этой личности.
В тот момент, когда машина скрылась из виду, он резко повернулся к ним, как бы извиняясь, и воскликнул:
- Ну! – это было сказано с такой специфической сердечностью, которая является полной противоположностью гостеприимству. Этакое крайнее проявление радушия, свидетельствующее о том, что вам пора и честь знать.
- Мне пора, - сказал Дивайн. – Мы не должны пчел от их трудов. Боюсь, я так мало знаю о них, что подчас с трудом могу отличить пчелу от осы.
- Я и ос разводил, - заметил Карвер, когда его гости уже прошли несколько ярдов по улице.
Дивайн неожиданно для самого себя сказал своему спутнику:
- Довольно странная сцена, вам так не кажется?
- Да, - откликнулся отец Браун. – И что же вы о ней думаете?
Дивайн посмотрел на маленького человечка в черном, и что-то импульсивное опять сверкнуло в его больших серых глазах.
- Думаю, - сказал он, - что Карвер слишком настойчиво стремился этой ночью остаться один в доме. Не знаю, возникли ли у вас подобные подозрения?
- У меня есть собственные подозрения, - ответил священник, - но не уверен, что они совпадают с вашими.
Этим же вечером, когда сгустились сумерки и последний луч покинул сады фамильного владения, Опал Бэнкс шла по темным и пустым комнатам, отрешившись от всего земного даже больше, чем обычно, и всякий, кто посмотрел бы на ее ближе, мог бы заметить, что лицо ее тоже было бледнее обычного. Несмотря на всю буржуазную роскошь, дом в целом навевал какую-то своеобразную тоску, сродни той внезапной печали, какую вдруг испытываешь, глядя на вещи скорей старые, чем старинные. Он был полон устаревшего стиля, а не исторической традиции; порядками и орнаментами, недавними настолько, что смерть их была очевидна. То тут, то там цветные витражи ранней викторианской эпохи подсвечивали сумерки, высокие потолки придавали комнатам протяженный вид, и в конце одной из таких длинных комнат, через которые шла Опал, было круглое окно, какие всегда находятся в зданиях того периода. Когда девушка дошла где-то до середины комнаты, она внезапно замерла, а затем слегка отшатнулась, будто бы невидимая рука ударила ее по лицу.
И ровно в этот момент раздался стук в парадную дверь, приглушенный затворенными комнатными дверями. Опал знала, что в доме наверху были остальные домочадцы, и не могла себе объяснить, что сподвигло ее пойти и открыть дверь. На пороге стоял коренастый потрепанный человечек в черном, в котором она узнала священника католической церкви отца Брауна. Она его почти не знала, но он ей нравился. Он не одобрял ее спиритических воззрений, совсем наоборот; но он обличал их так, как будто они были чем-то значимым, а не ерундой. И дело было не в том, что он не сопереживал ее суждениям, он сопереживал, но не соглашался. Вот такие вот запутанные мысли роились в ее голове, когда она заговорила, не поприветствовав гостя и не спросив его о цели визита:
- Я так рада, что вы пришли! Я видела призрака!
- Не стоит так волноваться, - ответил он. – Такое часто случается. Большинство призраков вовсе не призраки, а те немногие, которые все-таки могут быть ими, не причинят вам вреда. Это был какой-то особенный призрак?
- Нет, - с облегчением согласилась она, - дело не столько в нем самом, сколько в ощущении пугающего разложения, это как смотреть на блистательные когда-то руины. Это было лицо. Лицо за окном. Оно было бледным, с глазами навыкат и выглядело, как портрет Иуды.
- Что ж, некоторые люди так и выглядят, - размышлял священник, - и осмелюсь предположить, они иногда заглядывают в окна. Могу я войти и посмотреть, где это случилось?
Однако, когда они с гостем вошли в комнату, там уже собрались другие члены семейства, и те, кто не отличался спиритическими наклонностями, сочли уместным зажечь лампы. В присутствии миссис Бэнкс отец Браун вернул себе обычную предупредительность и извинился за вторжение.
- Боюсь, это несколько бесцеремонно вот так врываться к вам. Но я думаю, что смогу объяснить, как случившееся может касаться вас. Я только что был у Пулманов, мне позвонили и попросили прийти сюда, чтобы встретиться с человеком, которой собирался посетить вас и сообщить что-то важное. Я бы не пришел, если бы меня не пригласили, как свидетеля того, что произошло в Бичвуде. Как факт, это я поднял там тревогу.
- Так что же произошло, - повторила хозяйка.
- Ограбление, - серьезно произнес отец Браун, - ограбили Бичвуд-Хаус, и что еще хуже, пропали драгоценности леди Пулман, а ее беднягу секретаря нашли в саду, очевидно его застрелил грабитель.
- Этот человек, - воскликнула хозяйка дома, - думаю он был… - но встретив печальный взгляд священника, она вдруг замолчала, сама не зная почему.
- Я общался с полицией, - продолжил отец Браун, - и другими официальными лицами, занимающимися этим делом, они говорят, что даже беглый осмотр позволил обнаружить следы, отпечатки пальцев и другие признаки присутствия там известного преступника.
В этот момент беседу прервало появление Джона Бэнкса, вернувшегося после поездки на автомобиле, судя по всему так и не состоявшейся. Похоже, старик Смит, как пассажир, все-таки разочаровал его.
- Сдрейфил в последний момент, - громогласно и с отвращением объявил Джон. – Сбежал, пока я осматривал колесо. Думал, что проколол. Чтоб я еще хоть раз посадил в машину кого-нибудь из этой деревенщины…
Но его жалобы остались практически незамеченными, поскольку всеобщим вниманием завладел отец Браун с его новостями.
- Сейчас прибудет тот, - продолжил священник с той же серьезной сдержанностью, - кто освободит меня от этой ответственности. Когда я представлю вас, мой долг свидетеля в этом деле будет исполнен. Мне осталось лишь сказать, что со слов служанки в Бичвуд-Хаус, она видела лицо в одном из окон…
- Я видела лицо, - вставила Опал, - в одном из наших окон.
- О! Да, ты постоянно видишь лица,- перебил ее Джон.
– Не так уж плохо видеть факты, даже если это лица, – невозмутимо отметил отец Браун. – Полагаю, что лицо, которое вы видели…
Снова стук в парадную дверь оборвал разговор и минутой позже на пороге появился человек, при виде которого Дивайн поднялся со своего стула.
Он был высоким, с прямой осанкой, длинным смертельно бледным лицом, завершавшимся внушительным подбородком, высоким лбом и яркими голубыми глазами, которые Дивайн в последний раз видел под широкими полями соломенной шляпы.
- Прошу вас, не вставайте, - сказал мужчина по фамилии Карвер отчетливо и учтиво. Но в возбужденном сознании Дивайна эта учтивость приобрела тот зловещий оттенок, с которым бандит просит не двигаться, направив на вас дуло пистолета.
- Пожалуйста, сядьте мистер Дивайн, - продолжил Карвер, - и с позволения миссис Бэнкс я последую вашему примеру. Мое присутствие здесь требует объяснений. Подозреваю, вы приняли меня за известного и выдающегося грабителя.
– Принял, – мрачно подтвердил Дивайн.
– Как вы правильно заметили, – сказал Карвер, – не всегда легко отличить осу от пчелы.
После паузы он продолжил:
- Могу заверить вас, что я более полезное, хотя и не менее надоедливое насекомое. Я детектив, и прибыл сюда расследовать предполагаемое возобновление деятельности преступника, именующего себя Майклом Полуночником. Кража драгоценностей его специализация, а здесь только что произошла подобная кража в Бичвуд-Хаусе. И все технические детали свидетельствуют о том, что это его рук дело. Совпадают не только отпечатки, но, возможно, вы знаете, что когда его взяли в последний раз, не исключено что и в других случаях он использовал это, он замаскировал себя простым, но вполне эффективным способом – надев рыжую бороду и большие очки в роговой оправе.
Опал Бенкс свирепо рванулась вперед.
- Это оно! – возбужденно закричала она. – Я видела это лицо с огромными очками и рыжей, косматой бородой, как у Иуды. Я думала это призрак.
- Тот же призрак, которого видела горничная в Бичвуде, - сухо заметил Карвер.
Он положил какие-то бумаги и свертки на стол и начал их бережно распаковывать.
- Как я говорил, - продолжал он, - меня направили сюда разузнать о преступных планах этого самого Полуночника. Вот почему я заинтересовался пчеловодством и остановился у мистера Смита.
Какое-то время все молчали, затем Дивайн заговорил:
- Вы же не можете серьезно утверждать, что милый старикашка…
- Послушайте, мистер Дивайн, - улыбнулся Карвер, - вы считали, что пасека это место, где я прячусь. Почему же он не может прятаться там же?
Дивайн мрачно кивнул, а детектив вернулся к своим бумагам.
- Подозревая Смита, я хотел убрать его из дома и порыться в его вещах, вот почему я воспользовался любезностью мистера Бэнкса, предложив ему прокатиться с ветерком. Обыскивая дом, я нашел кое-какие любопытные вещицы, среди пожитков простого невинного старичка-селянина, интересующегося только пчелами. Вот некоторые из них.
Из распакованного свертка он достал паклю из длинных волос практически алого цвета, что-то вроде накладной бороды, которую одевают в спектаклях.
- Но это еще не все, - продолжал Карвер, - есть то, что непосредственно касается вашего дома и должно послужить извинением столь позднего визита. Я обнаружил записку с именами владельцев и предполагаемой стоимостью различных украшений в окрестностях. Сразу после тиары леди Пулман в этой записке отмечено изумрудное ожерелье миссис Бэнкс.
Миссис Бэнкс, которая до этого взирала на вторжение сквозь призму высокомерного недоумения, вдруг проявила внимание к происходящему. Ее лицо неожиданно стало выглядеть на десять лет старше и гораздо сообразительней. Но прежде, чем она успела сказать хоть слово, импульсивный Джон вскочил во весь рост и затрубил, как слон:
- Но тиара-то уже того, - ревел он, - а вот ожерелье! Пойду-ка я гляну что с ним!
- Неплохая идея, - одобрил Карвер, провожая взглядом молодого человека, - хотя, конечно же, мы были начеку с тех пор, как собрались здесь. Итак, мне потребовалось некоторое время, чтобы разобраться с запиской, она была зашифрована, и звонок из Бичвуда от отца Брауна поступил как раз тогда, когда я уже заканчивал. Я попросил его первым добраться сюда с новостями, а сам пообещал быть следом, и так…
Его оборвал вопль. Опал, поднимаясь со стула указывала на круглое окно.
- Вот оно, опять!
На мгновение все увидели что-то, что сняло все обвинения с девушки во лжи и истеричности, так нередко звучавшие в ее адрес. Лицо, вынырнувшее из чернильной темноты, было бледным, или возможно побелевшим от давления на стекло, с огромными сверкающими глазами в кольцах, придававших ему сходство с рыбой, заглянувшей в иллюминатор корабля посреди темно-синего моря. Но жабры и или плавники этой рыбы были медно-красными, на самом деле, это были красные бакенбарды и верхняя часть бороды. В следующий момент лицо исчезло.
Дивайн уже сделал размашистый шаг к окну, когда сквозь комнаты пронесся оглушительный вопль, который казалось сотряс весь дом. Он был настолько душераздирающим, что едва можно было разобрать слова, но и без слов Дивайн все понял и замер, не двигаясь.
- Ожерелье пропало! – орал возникший в дверном проеме Джон Бэнкс, громадный и запыхавшийся, он тут же исчез, рванув дальше, словно легавая, мчащаяся по следу.
- Это вор только что мелькнул в окне, - воскликнул детектив, бросаясь вслед за очертелым Джоном, который уже был в саду.
- Будьте осторожны, – взвыла хозяйка, - у них пистолеты!..
- У меня тоже, - прогремел в отдалении из темного сада голос неустрашимого Джона.
Дивайн и на самом деле заметил револьвер в руках юноши, когда тот пробегал мимо, потрясая им, и понадеялся что Джону не придется пускать его в ход, защищаясь. Но только он успел об этом подумать, как грянуло два выстрела, будто один отвечал на другой, пробуждая дикий всплеск отголосков эха в тихом пригородном саду.
- Джон мертв? – спросила Опал низким, дрожащим голосом.
Отец Браун уже выдвинулся в темноту и стоял спиной к ним, глядя на что-то внизу. Он и ответил девушке:
- Нет, это другой.
К нему присоединился Карвер, и какое-то время два силуэта, высокий и низенький, загораживали то, что можно было бы разглядеть в неверном, тревожном лунном сиянии. Затем они отошли в сторону, и все увидели маленькую сухую фигурку, слегка вывернувшуюся как бы в последнем усилии. Фальшивая красная борода торчала вверх, как бы выражая презрение небесам, а луна отражалась в больших бутафорских очках мужчины, которого звали Полуночником.
- Ну и конец, - пробормотал детектив Карвер. – После всех его приключений быть застреленным практически случайно в пригородном саду. И кем? Биржевым брокером.
Сам биржевой брокер отнесся к собственному триумфу с большей торжественностью, хотя и не без некоторой нервозности.
- Я вынужден был ответить, - выдохнул он, все еще пытаясь отдышаться. – Мне жаль, но он стрелял в меня.
- Конечно, будет расследование, - мрачно сказал Карвер. – Но я думаю, вам не о чем волноваться. Вот револьвер, выпавший из его рук с одним отстрелянным патроном, и естественно, он не мог выстрелить после вас.
К этому времени они уже снова собрались все вместе в комнате, и детектив собирал свои бумаги, готовясь уйти.
Отец Браун стоял напротив него, уставившись в стол, как будто в глубоком раздумье. Затем внезапно заговорил:
- Мистер Карвер, без сомнения, вы мастерски раскрыли это сложное дело. Я, признаться, догадывался о вашей профессии, но и представить себе не мог, что вы так быстро свяжете все воедино… пчел, бороду, очки, и шифр, и ожерелье и все прочее.
- Всегда испытываю удовлетворение, когда дело и вправду завершено, - сказал Карвер.
- Да, - согласился отец Браун, все еще глядя на стол, - Я в полном восторге от этого. – Затем добавил смущенно, почти испуганно: - Но, честно говоря, я не верю ни слову из сказанного.
Дивайн внезапно выдвинулся вперед, заинтересовавшись:
- Вы хотите сказать, что это не Полуночник? Не грабитель?
- Я знаю, что он грабитель, но грабил не он, - ответил отец Браун. – Я знаю, что он не приходил сюда или в большой дом, чтобы украсть драгоценности и быть застреленным, пытаясь скрыться с ними. Где же драгоценности?
- Где обычно в таких случаях, - пояснил Карвер. – Он либо спрятал их, либо отдал сообщнику. Такая работа не для одиночки. Конечно, мои люди обыщут сад и предупредят округ.
- Возможно, - предположила миссис Бэнкс, - сообщник украл ожерелье, когда Полуночник заглядывал в окно.
- А зачем он заглядывал в окно? – тихо спросил отец Браун. – Что он хотел увидеть?
- Ну, хорошо, а вы как думаете?– резко поинтересовался Джон.
- Я думаю, - ответил отец Браун, - что он вовсе и не хотел заглядывать в окна.
- Тогда зачем заглянул? – спросил Карвер. – Какой смысл переливать из пустого в порожнее? Мы видели все своими собственными глазами.
- Я много видел собственными глазами такого, чему не верил, - ответил священник. – Как и вы на сцене или за кулисами.
- Отец Браун, - сказал Дивайн с некоторым почтением в голосе, - не могли бы вы рассказать нам, почему не хотите верить собственным глазам?
- Да, я попытаюсь объяснить, - согласился священник и мягко продолжил: - Вы знаете, кто я такой, и кто мы такие. Мы не сильно докучаем окружающим. Стараемся дружить со всеми по соседству. Но вы же не думаете, что мы ничего не делаем. Не думаете, что мы ничего не знаем. Мы занимаемся своими делами, но знаем своих людей. Покойного я знал очень хорошо, я был его исповедником и другом. Настолько, насколько это доступно человеку, я знал его намерения, когда он покидал тот сад сегодня, его помыслы были как стеклянный улей, полный золотых пчел. Мало сказать, что его преображение было совершенно искренним. Он был одним из тех великих грешников, кто покаянием достигает большего, чем другие добродетелью. Я уже сказал, что был его исповедником, но на самом деле это я ходил к нему за утешением. Это я становился лучше, находясь рядом с таким хорошим человеком. И когда я увидел его мертвым, лежащим в этом саду, мне показалось, что какие-то странные слова, сказанные в глубокой древности, прозвучали над ним и прямо у меня в ушах. И это вполне так и могло быть, поскольку если кому и суждено попасть прямо на небеса, так это ему.
- Да, к черту все это, - нетерпеливо воскликнул Джон Бэнкс, - в конце концов, он был осужденным вором.
- Да, - не отрицал отец Браун, - и только осужденный вор когда-либо в этом мире слышал такое обещание: «Ныне же будешь со Мною в раю».
Все почувствовали себя неловко в наступившей тишине.
Наконец Дивайн нарушил ее, воскликнув:
- Тогда как же, ради всего святого, вы объясните все это?!
Священник покачал головой.
- Я не могу объяснить это, не сейчас. Я видел пару странностей и не могу их понять. Так же, как не могу ничего представить в доказательство невиновности этого человека, кроме как самого этого человека. Но я совершенно уверен в том, что я прав.
Он вздохнул и протянул руку за своей большой черной шляпой. Взяв ее, он продолжил смотреть на стол, но уже с каким-то новым выражением на лице, его круглая голова с прямыми волосами склонилась под новым углом. Как будто из его шляпы, как из шляпы фокусника, вдруг выскочило какое-то забавное животное. Но все остальные, глядя на стол, видели там по-прежнему лишь документы детектива, потрепанную старую бороду и очки.
- Господи, благослови нас,- пробормотал отец Браун, - он же лежит там мертвый в бороде и очках. – Он резко обернулся к Дивайну. – Вот то, с чем нужно разобраться, если вы хотите понять. Почему у него две бороды?
С этими словами он неловко выскочил из комнаты, а Дивайн, теперь уже охваченный любопытством, кинулся за ним в палисадник.
- Я не могу сказать вам сейчас, - разочаровал его отец Браун. – Я не уверен и обеспокоен тем, что делать дальше. Приходите завтра, может быть, я буду готов все объяснить. Быть может все уляжется у меня в голове и… Вы слышали этот звук?
- Это завели автомобиль, - заметил Дивайн.
– Автомобиль Джона Бенкса, – сказал священник. – Полагаю, он ездит очень быстро.
- Во всяком случае, он так думает – с улыбкой ответил Дивайн.
- Он поедет сегодня так быстро и так далеко, как только сможет, - произнес отец Браун.
- Что вы имеете ввиду? – спросил юноша.
- Что он не вернется, - ответил священник. – Джон Бэнкс, выслушав меня, заподозрил, что я что-то знаю. И сбежал с изумрудами и прочими драгоценностями.
На следующий день Дивайн нашел отца Брауна, прохаживающимся туда и обратно, вдоль рядов с ульями. Он выглядел печальным, но умиротворённым.
- Я разговаривал с пчелами,- сказал он. – Знаете, с пчелами должен кто-то говорить. «Поющими зодчими этих крыш златых». Что за строфа! – и прибавил отрывисто: - Он хотел бы, чтобы кто-то приглядывал за ними.
- Надеюсь, он не хотел бы оставить без внимания людей, когда весь рой гудит от любопытства, - заметил молодой человек. – Вы были совершенно правы, когда сказали, что Бэнкс сбежал с драгоценностями, но я не понимаю, как вы узнали, и что вообще можно было узнать.
Отец Браун добродушно подмигнул ульям и начал:
- Это как споткнуться обо что-то, и в этом деле с самого начала был один камень преткновения. Я был озадачен тем, что беднягу Бернарда застрелили в Бичвуд-Хаусе. Даже в те времена, когда Майкл был матерым преступником, для него было делом чести, своего рода тщеславием добиваться успеха, никого не убивая. И совершенно невероятным выглядело то, что когда он стал почти святым, он отступил от своего правила, чтобы совершить тот грех, который презирал, будучи грешником. И остальное в этом деле смущало меня не меньше до самого конца. Я ничего не понимал, кроме одного – все это не правда. И вдруг меня осенило, когда я увидел бороду и очки и вспомнил, что вор пришел в другой бороде и очках. Конечно, вполне возможно, что у него они были не одни, но это выглядит по меньшей мере странно, что он не воспользовался ни старой бородой, ни очками, хотя ни в прекрасном состоянии. Опять же, есть такая возможность, что у него их не было с собой, когда он отправился на дело, и пришлось раздобыть новые, но это маловероятно. И ничто бы не заставило его отправиться на прогулку с Бэнксом, если он действительно собирался грабить, то мог бы просто засунуть свою бутафорию в карман. Кстати, бороды не растут на деревьях, и не так-то просто найти замену в столь короткое время.
Нет. Чем больше я размышлял, тем больше ощущал что-то несуразное с этим вторым комплектом. И тогда до моего сознания начала доходить истина, которую я уже инстинктивно знал. У него никогда не было намерения ехать с Бэнксом, чтобы раздобыть себе новый комплект бутафории. Он никогда не одевал этот комплект. Кто-то другой смастерил его для своих развлечений, а потом надел на него.
- Надел на него! – повторил Дивайн. – Как, черт возьми, он смог это сделать?
- Вернемся назад, - предложил отец Браун, - и посмотрим на вещи через окно, в котором юная леди увидела призрака.
- Призрака! – слегка вздрогнул юноша.
- Это она его так назвала, - терпеливо пояснил маленький человечек, - и, возможно, она не так уж сильно ошиблась. Она и в правду из тех людей, кого называют медиумами. Ее единственное заблуждение лишь в том, что свои способности она связывает со спиритизмом. У некоторых животных есть экстрасенсорные способности. В любом случае, она чувствительна и совершенно точно уловила ауру смерти, окружавшую лицо в окне.
– Вы хотите сказать… – начал Дивайн.
- Я хочу сказать, что в окно смотрел мертвец, - закончил за него отец Браун. – Это мертвец бродил вокруг домов и заглядывал в окна. Жуть, не правда ли? Но в каком-то смысле это призрак наоборот: не проделки души, освободившейся от тела, а проделки тела, освободившегося от души.
Он снова подмигнул ульям и продолжил:
- Но полагаю, что быстрее и проще все объяснить, взглянув на события глазами человека, совершившего их. Теперь мы знаем его – это Джон Бэнкс.
- Последний, на кого бы я мог подумать, - заметил Дивайн.
- Наипервейший, на кого подумал я, - сказал священник, - насколько я имел право хоть на кого-то подумать. Друг мой, не существует плохих или хороших социальных типов или профессий. Любой человек может быть убийцей, как бедный Джон, любой человек, даже тот же самый, может быть святым, как бедный Майкл. Но если и есть какой-то тип, более склонный к непотребным вещам, чем прочие, так это тип безжалостных бизнесменов. У них нет социальных идеалов, тем более религии, нет джентельменских традиций и нет классовой солидарности пролетариев. Вся его похвальба хорошей маржой на сделках, по сути похвальба тем, как он обманывал людей. Его насмешки над сестрой и ее мистицизмом отвратительны. Ее мистицизм, конечно, полная чепуха, но он ненавидел его только потому, что речь шла о душе. В любом случае, не приходится сомневаться в том, кто злодей в этой пьесе, интерес вызывает лишь довольно оригинальное исполнение злодейства. Это действительно новый и уникальный мотив для убийства: использовать труп, как реквизит, что-то вроде ужасной куклы или манекена. Он с самого начал планировал убить Майкла в машине, привезти его домой и изобразить, будто убил его в саду. Все последующие фантастические детали вполне естественно проистекали из основного факта: ночью в его закрытой машине, в полном его распоряжении имеется труп известного и узнаваемого грабителя. Он мог оставить его отпечатки пальцев и ног, мог прислонить знакомое лицо к окну и убрать его. Обратите внимание, Полуночник появился и исчез пока Бэнкса не было в комнате – он уходил проверить на месте ли изумрудное ожерелье.
Наконец ему оставалось, лишь бросить труп на лужайку, выстрелить из обоих пистолетов, и дело сделано. И возможно, никто ничего бы и не узнал, если бы не две бороды.
- Почему ваш друг Майкл хранил старую бороду? – задумчиво спросил Дивайн. – Мне кажется это подозрительным.
- А мне, тому, кто знал его, это кажется естественным, - ответил отец Браун. – Его жизненная позиция была подобна тому парику, что он носил. Он не маскировал своих масок. Он больше не нуждался в старой маске, но и не боялся ее. Для него было бы фальшью уничтожить фальшивую бороду. Это все равно что прятаться, а он не прятался. Он не прятался от Бога, и не прятался от самого себя. Он был весь на виду. И если бы его опять отправили в тюрьму, он и там бы был счастлив. Он не почистил себя, а стал чистым. Было в нем что-то странное, почти такое же странное, как гротескный танец смерти, который он исполнил уже мертвецом. И даже тогда, когда он улыбаясь ходил туда-сюда среди ульев, даже тогда в самом лучезарном и сияющем смысле он был уже мертв. Суд этого мира был не властен над ним.
Последовала короткая пауза, а затем Дивайн пожал плечами и сказал:
- Все сводится к тому, что пчелы и осы в этом мире очень похожи, не так ли?