— Пап, ты помнишь Катю Метелкину? Дочь Тамары Ивановны.
В трубке повисло молчание. Потом Лев Борисович тяжело вздохнул.
— Конечно, помню. А что?
— Ты знаешь, кто она сейчас?
— Знаю, — старик говорил медленно, словно подбирая слова. — Она теперь Екатерина Широкова. Большой человек в Питере.
— И что, ты знал и молчал?
— А что я должен был сказать? Я сам узнал не сразу. А когда узнал... — он снова вздохнул. — Максим, я предупреждал тебя тогда. Помнишь? Я говорил: не обижай эту девушку. Она с характером. Ты меня не послушал.
Максим положил трубку и долго сидел, глядя в одну точку. Отец прав. Он сам все испортил. Своими руками.
А Катя тем временем продолжала наступление. Ее компания методично захватывала позиции, перекупала контракты, демпинговала. Максим пытался бороться, но чувствовал, что проигрывает. И самое мучительное было то, что ему не давала покоя она сама. Ее лицо. Ее голос. Ее глаза, в которых, как ему показалось, он разглядел не только холод, но и какую-то глубоко запрятанную боль.
Он начал искать встреч с ней. Приезжал на мероприятия, куда она была приглашена. Пытался поговорить, но она каждый раз обдавала его холодом. Пытался шутить — она не реагировала. Однажды он заехал к ней в офис без приглашения. Она приняла его, но разговор не клеился.
— Катя, я хочу поговорить. Не о бизнесе.
— А о чем? — она подняла бровь.
— О нас.
— Нет никаких «нас», Максим Львович, — она говорила, не поднимая глаз от бумаг. — Есть ваша компания и моя компания. Идет конкурентная борьба. Обычное дело.
— Да какая конкурентная борьба! — взорвался он. — Ты уничтожаешь меня! Ты действуешь, как будто у тебя личная вендетта!
— А у меня и есть личная вендетта, — тихо ответила она и наконец подняла на него глаза. — Я думала, ты это уже понял.
— Двадцать лет прошло, Катя! — он вскочил со стула. — Я был молодым придурком! Я натворил дел, я знаю! Но неужели ты не можешь простить?
— Простить? — она тоже встала, и глаза ее сверкнули. — Ты хоть понимаешь, что ты со мной сделал? Ты растоптал меня. Прилюдно. Превратил мою любовь в посмешище. Я из-за тебя бежала из Москвы, как побитая собака. Я из-за тебя...
Она осеклась.
— Уходи, Максим. Разговор окончен.
Он ушел. Но не перестал думать о ней. И чем больше думал, тем яснее понимал: он влюбился. Влюбился в женщину, которую сам когда-то уничтожил. Влюбился в ее силу, в ее стать, в ее ледяной взгляд, в котором иногда, совсем редко, мелькало что-то живое.
А Катя... Катя была в смятении. Она добилась своего. Она поставила его на колени. Его компания трещала по швам. Еще немного — и она сможет поглотить ее целиком. Так почему же нет радости?
— Господи, — прошептала она в подушку. — Господи, я до сих пор его люблю.
Это было страшное, мучительное признание. Она гнала его от себя двадцать лет. Двадцать лет строила броню. Двадцать лет убеждала себя, что ничего не чувствует. И все рухнуло в один миг.
— Нет, — сказала она себе, вытирая слезы. — Нет. Шанса я ему не дам. Ни за что. Он и так получил, что заслужил.
И на следующий день она снова была холодна и неприступна. Снова вела дела, снова давила на его компанию. Но где-то в глубине души уже понимала, что эта война не принесет ей счастья.
*****
Тот роковой вечер начался так же, как многие другие. Катя ужинала в ресторане «Белый сад» — дорогом, с видом на реку, с белыми скатертями и живой музыкой. Она сидела одна за столиком у окна, допивала бокал красного вина и просматривала в телефоне последние новости рынка.
Когда она подняла глаза, то увидела, что к ее столику идет Максим. Он был одет в светлый летний костюм, но выглядел уставшим, измученным.
— Можно присесть? — спросил он.
— Это свободная страна, — ответила она, не отрываясь от телефона.
Он сел напротив.
— Катя, я хочу поговорить.
— Мы уже говорили. Много раз.
— Нет, я хочу поговорить по-настоящему, — он наклонился вперед. — Без этих твоих ледяных взглядов, без делового тона. Просто как человек с человеком.
Она отложила телефон и посмотрела на него.
— Ну, говори.
— Я хочу извиниться, — сказал он тихо. — По-настоящему извиниться. За все, что я сделал тогда. Я не понимал, что делаю. Я...
— Ты уничтожил меня, — перебила она. — Ты даже не представляешь, через что я прошла. Ты не представляешь, каково это — быть посмешищем.
— Катя...
— Нет, дай я договорю, — голос ее зазвенел. — Я любила тебя, Максим. Любила так, как только может любить глупая девчонка. Я была готова на все ради тебя. Я писала за тебя работы, я помогала тебе, я молилась на тебя. А ты... ты превратил мою любовь в грязную шутку.
— Я знаю, — он опустил голову. — Я все знаю. И я не жду, что ты простишь. Но я хочу, чтобы ты знала: я изменился. Я уже не тот парень. Мне сорок лет, и я только сейчас понял, что такое настоящая женщина.
Она усмехнулась.
— Настоящая женщина? Та, которая может тебя разорить?
— Да хоть бы и так, — он вдруг улыбнулся грустной улыбкой.
Катя отвела глаза. Что-то в его голосе, в его словах заставило ее сердце сжаться.
— Все, хватит, — она резко встала и бросила на стол несколько купюр. — Я ухожу.
— Подожди! — он тоже вскочил. — Катя!
Но она уже шла к выходу. Вечерний воздух был прохладен, с реки дул ветер. Катя быстро пошла к своей машине. Сзади послышались шаги — Максим бежал за ней.
— Катя, стой! Дай мне договорить!
— Не о чем говорить! — бросила она через плечо, садясь в свой черный «Мерседес».
Она завела двигатель и рванула с места. В зеркале заднего вида она увидела, как Максим бежит к своей машине.
Началась гонка по ночному городу. Катя неслась по пустым улицам, не разбирая дороги. Сердце колотилось как сумасшедшее, в голове все смешалось — злость, любовь, обида, отчаяние. Она видела в зеркалах, как фары его машины неотступно следуют за ней.
Катерина надавила на газ. Машина рванула вперед. Стрелка спидометра поползла вправо. Она неслась по ночному городу, не думая о последствиях. Максим не отставал. Вдруг она услышала лязг тормозов. Резкий, пронзительный, режущий ухо. А потом — глухой, ужасающий удар.
Катя ударила по тормозам. Машина завизжала и остановилась. Она замерла, вцепившись в руль. В зеркалах заднего вида было видно, как машина Максима, перевернувшись, лежит на обочине.
— Нет! — закричала она. — Нет, господи, нет!
Она выскочила из машины и бросилась назад. Ее каблуки громко стучали по асфальту, ветер хлестал по лицу. Когда она подбежала, то увидела страшную картину: Максим лежал без сознания, лицо в кр..ви, рука неестественно вывернута.
— Максим! Максим, очнись! — она упала на колени рядом с ним. — Пожалуйста! Пожалуйста, не умирай!
Слезы градом катились по ее щекам. Она уже не помнила ни про вендетту, ни про бизнес, ни про гордость. В этот момент перед ней был не конкурент, не обидчик, не враг. Перед ней лежал человек, которого она любила всю свою жизнь.
Где-то вдали уже выли сирены «Скорой помощи». А Катя сидела на холодном асфальте рядом с искореженной машиной и молилась. Впервые за двадцать лет молилась по-настоящему.
Больничная палата тонула в белесом утреннем свете. За окном шумел дождливый октябрь, голые ветки деревьев стучались в стекло. Максим лежал на высокой койке, обмотанный бинтами, с загипсованной ногой. Лицо его осунулось, заострилось.
Прошло две недели после аварии. Врачи сказали, что он выжил чудом. Сотрясение мозга, перелом шейки бедра, множественные ушибы и ссадины. Самое страшное — позвоночник. Операция прошла успешно, но восстановление будет долгим и трудным. Ходить он будет, но пока — инвалидное кресло.
Катя сидела у его кровати уже третий час. Она приходила каждый день с того самого момента, как его перевели из реанимации в обычную палату. Приносила фрукты, соки, свежие журналы. Меняла воду в вазе. Поправляла одеяло. Молчала.
Максим то приходил в себя, то снова проваливался в забытье. Но когда он открывал глаза, первое, что он видел, была она. Катя. Его бывшая жертва, его нынешняя победительница, его нежданная сиделка.
— Зачем ты здесь? — спросил он однажды слабым, хриплым голосом. — Пришла добить?
— Не говори глупостей, — ответила она, отводя глаза. — Просто... я чувствую себя виноватой.
— Ты не виновата. Это я, дур..к, гнался за тобой.
— Я спровоцировала. Надавила на газ.
— А я не должен был гнаться, — он закрыл глаза. — Я всегда все порчу. Всегда.
Катя ничего не ответила. Она сидела и смотрела на его бледное лицо, на седые нити, уже пробивающиеся в волосах, на горькую складку у губ. И чувствовала, как сердце разрывается от жалости и любви.
Дни шли за днями. Катя приезжала в больницу каждое утро, перед работой, и каждый вечер, после офиса. Максим постепенно оттаивал. Он уже не гнал ее прочь, не язвил, не злился. Он лежал и слушал ее голос, и в его глазах появилось что-то, чего раньше не было, — благодарность. И нежность.
— Кать, — сказал он как-то вечером, когда она поправляла ему подушку. — А почему ты так и не вышла замуж после Широкова?
Она замерла.
— С чего ты взял?
— Ну... спрашивал. У тебя же дочь, Ева. А мужа нет.
— Дочь — это другое, — тихо ответила она. — А муж... Александр Витальевич был для меня всем. После него я не хотела никого.
— А до него? — вдруг спросил Максим. — Ты кого-нибудь любила? Ну, кроме того дурака из юности?
Катя долго молчала. Потом сказала:
— Кроме него — никого.
Максим закрыл глаза и вздохнул.
Выписка из больницы состоялась через полтора месяца. Максим выезжал на инвалидном кресле, и Лев Борисович, приехавший за сыном, вез его к выходу. Старик сильно сдал за эти годы — сгорбился, ходил с палочкой, но взгляд оставался все тем же, орлиным. Катя стояла в вестибюле и смотрела, как они удаляются.
— Катерина Александровна, — окликнул ее Лев Борисович, обернувшись. — Спасибо вам. За все.
Она только молча кивнула. Говорить не было сил.
Максим уехал домой — в загородный особняк, где когда-то, много лет назад, началась эта история. Где стоял старый флигель, в котором жила дочь кухарки. Где цвели яблони и зрели вишни.
Катя не приезжала к нему неделю. Две. Она думала, что на этом все кончится. Что он вернется к своей жизни, она — к своей. Но в голове постоянно звучал его вопрос: «А до него ты никого не любила?» И однажды утром она поняла, что больше так не может.
Она села в машину и поехала.
Загородный дом Астаховых почти не изменился. Все тот же красный кирпич, те же белые колонны, та же широкая терраса. Только сад стал гуще, да флигель — она заметила — опустел. Видимо, прислуга теперь жила в городе.
Дверь открыл Лев Борисович.
— Катерина Александровна, — он, кажется, не удивился. — Проходите. Он в гостиной.
Она прошла в дом и увидела Максима. Он сидел в инвалидном кресле у окна и смотрел в сад. Услышав шаги, обернулся.
— Катя? — его брови поползли вверх.
— Я пришла проведать, — сказала она, ставя на столик коробку с пирожными. — Как ты?
— Нормально, — он пожал плечами. — Врачи говорят, через пару месяцев начну учиться ходить. Если повезет.
— Повезет, — сказала она, садясь напротив.
Повисло неловкое молчание. Катя не знала, куда деть руки. Максим не знал, что говорить. Наконец он нарушил тишину:
— Слушай, Кать... я все хотел спросить. Почему ты приходила ко мне в больницу? Ну, правда? Из жалости?
— Нет, — она покачала головой.
— А из-за чего?
— Я виновата была. Я спровоцировала аварию.
— Я же сказал, ты не виновата! — он почти выкрикнул это. — Я сам виноват! Во всем! И в том, что случилось тогда, двадцать лет назад, и в том, что случилось сейчас! Не надо меня жалеть, Катя! Не надо!
— Я не жалею тебя, — тихо сказала она.
— А что тогда? Что ты здесь делаешь? Пришла посмотреть на развалину? Ну, любуйся! — он развел руками, и в этом жесте было столько горечи, столько отчаяния, что у Кати сжалось сердце.
— Я не любоваться пришла, — сказала она и вдруг встала. Подошла к нему ближе. — Я пришла, потому что не могу иначе.
— Не можешь что?
— Не могу без тебя, — она произнесла это, и голос ее дрогнул. — Я пыталась. Двадцать лет пыталась. Убеждала себя, что ненавижу тебя. Что ты мне безразличен. Что это просто бизнес. Но это не так, Максим. Это никогда не было так.
Он смотрел на нее с изумлением.
— Что ты говоришь?
— Правду, — она опустилась на стул рядом с ним. — Я любила тебя тогда, когда была глупой девчонкой в очках. И люблю сейчас. Люблю всю свою жизнь, ду..а. Просто ду..а.
Максим молчал, потрясенный. Потом он протянул руку и взял ее ладонь.
— Катя... я не стою этого. Я столько всего натворил.
— Знаю, — она слабо улыбнулась. — Но я уже простила. Наверное, я всегда была готова простить. Просто нужно было, чтобы ты сам это понял.
Он поднес ее руку к губам и поцеловал. У нее на глаза навернулись слезы.
— Подожди, — вдруг сказала она. — Я должна тебе кое-что рассказать. То, чего ты не знаешь.
— Что?
— У меня есть дочь, — она запнулась. — Ева. Ей восемнадцать лет.
— Я слышал, — кивнул он.
— Да. Но Александр Витальевич не был ее отцом.
Максим замер.
— А кто?
Катя посмотрела ему прямо в глаза.
— Ты.
Максим сидел неподвижно, переваривая услышанное.
— Я? — прошептал он наконец. — У меня есть дочь?
— Да. И я должна была сказать тебе раньше. Но я боялась. И злилась. И не хотела, чтобы ты знал. А теперь... — она вздохнула. — Теперь я понимаю, что это было неправильно. Ты имеешь право знать.
— Господи, — Максим закрыл лицо ладонями. — Господи, Катя. Дочь. У меня дочь. А я... я ничего не знал.
— Я не говорила.
— Привези ее, — он схватил ее за руку. — Пожалуйста. Я хочу ее увидеть.
Катя кивнула.
— Завтра. Я привезу ее завтра.
На следующий день Катя приехала с Евой. Девушка волновалась — она знала, к кому и зачем они едут, но еще не до конца понимала, как себя вести. Когда она вошла в гостиную и увидела Максима, сидящего в инвалидном кресле, она застыла.
— Здравствуй, Ева, — сказал Максим хриплым голосом.
— Здравствуйте, — тихо ответила она.
Они смотрели друг на друга, и сходство было поразительным. Те же темные волосы, тот же разрез глаз, та же ямочка на подбородке. Лев Борисович, сидевший в углу, только крякнул и покачал головой.
— Ну, здравствуй, внучка, — произнес он. — Вот так история.
Ева подошла ближе к Максиму.
— Мама мне все рассказала. Я долго думала... — она запнулась. — Я не знаю, как вас называть.
— Зови меня Максим, — сказал он тихо. — У тебя был отец. И я не претендую на его место. Я просто... просто хочу знать тебя. Если ты позволишь.
Ева молчала. Потом вдруг шагнула вперед и обняла его. Осторожно, стараясь не задеть загипсованную ногу. Максим замер, а потом его плечи затряслись. Он плакал. Впервые за много лет плакал, не стыдясь своих слез.
— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо тебе.
Катя стояла в стороне и смотрела на них. По ее лицу тоже текли слезы, но она не вытирала их. Это были слезы облегчения. Слезы прощения. Слезы любви.
Время потекло своим чередом. Максим пошел на поправку. Катя забросила мысль о поглощении его компании и вместо этого предложила партнерство. Их совместный бизнес стал расти с новой силой. Ева быстро нашла общий язык с дедом — Лев Борисович души не чаял во внучке.
Особняк Астаховых наполнился жизнью. Катя переехала к Максиму, хотя официально они не расписывались. Она перевезла в дом и Тамару Ивановну, но теперь уже не как прислуга, а как член семьи.
Однажды вечером они сидели на террасе вчетвером: Лев Борисович, Тамара Ивановна, Максим и Катя. Солнце садилось за старые яблони, окрашивая небо в розово-золотые тона. Легкий ветерок шевелил листву, пахло цветущим жасмином.
— Тамара, — вдруг произнес Лев Борисович, — а помнишь, как ты мне пирожки с вишней пекла? Я таких больше нигде в жизни не ел.
— Помню, Лев Борисович, — улыбнулась Тамара Ивановна. — Старые рецепты.
— Может, повторишь? — он посмотрел на нее с надеждой.
— Отчего же не повторить? Завтра и испеку.
— Спасибо, — он помолчал. — Знаешь, я ведь тогда, много лет назад, когда Катю в Москву отправлял, уже понимал, что не прав. Что ломаю девчонке жизнь. Но очень уж хотелось сына спасти. Эх, молодость, молодость.
— Все правильно сделали, — тихо сказала Катя. — Если бы не та поездка, ничего бы этого не случилось. И Евы бы не было. И... этого всего.
Она обвела рукой сад, дом, сидящих на террасе людей.
— Странная штука жизнь, — вздохнул Максим. — Иногда нужно пройти через ад, чтобы обрести рай.
Катя взяла его за руку и крепко сжала.
— Главное, чтобы рядом были те, кто любит, — сказала она. — Тогда и ад не страшен.
Тамара Ивановна поднялась и, сославшись на то, что пора ставить тесто, ушла в дом. Лев Борисович остался сидеть, глядя на догорающий закат. Максим и Катя сидели рядом, и их руки были сплетены.
— Спасибо, — сказал Максим едва слышно. — За то, что простила.
— И ты меня прости, — ответила она. — За месть. За то, что не сказала о дочери.
— Все уже в прошлом, — он поцеловал ее в висок. — Теперь только будущее.
Над садом сгущались сумерки. Зажглась первая звезда. Где-то в глубине дома Ева смеялась, разговаривая по телефону с подругой. Из открытого окна флигеля доносился голос Тамары Ивановны, напевающей старую песню. Лев Борисович задремал в своем кресле, и Максим укрыл его пледом.
А Катя сидела и думала о том, какой длинный, какой трудный путь им пришлось пройти. От наивной девушки в очках до железной леди. От жестокого мальчишки до сломленного, но воскресшего мужчины. От ненависти до прощения. От войны до любви.
И она поняла, что все было не зря. Каждая слеза, каждая боль, каждая бессонная ночь. Потому что в конце концов они нашли друг друга. Вернее, вернулись друг к другу. Те, кто предназначены судьбой.
Над домом, над садом и всей округой опускалась тихая южная ночь, полная звезд и покоя. И в этой ночи было что-то вечное, незыблемое, обещающее, что все будет хорошо.
Ещё больше рассказов здесь
Жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
Как подписаться на Премиум и «Секретики» →канала ←
Самые → лучшие и обсуждаемые ← рассказы.
Лайк даёт + 10 к лёгкости жизни, комментарий + 15 к личной карме, подписка на канал + 50 к радости, а репост вообще обожествляет ;))