Игорь засиделся на работе за полночь — горел квартальный отчёт — и домой пошёл во втором часу, усталый до отупения. От метро до дома было минут десять, и Игорь, как всегда, срезал через дворы: насквозь между двумя длинными девятиэтажками, мимо детской площадки, мимо круглосуточного киоска, через арку — и ты дома. Дорога эта была хожена тысячу раз, Игорь прошёл бы её с закрытыми глазами.
В ту ночь он и шёл — почти с закрытыми, на автопилоте, ничего не соображая от усталости. Прошёл первый двор, площадку, киоск (закрытый, тёмный), нырнул в арку — и вышел.
К метро.
Игорь остановился, поморгал. Перед ним была станция метро, та самая, от которой он только что отошёл. Светящаяся буква М, закрытые двери, пустая площадь. Он что, задумавшись, повернул назад? Бывает. Игорь развернулся и пошёл снова — внимательнее: вот двор, вот площадка, вот киоск, вот арка. Прошёл арку.
Снова метро.
Холодок прошёл по спине, но Игорь ещё держался за разумное объяснение: заплутал от усталости, перепутал арки, их тут несколько. Он пошёл в третий раз, нарочно медленно, считая шаги, держась знакомых примет. Двор. Площадка — те же качели. Киоск — та же реклама мороженого на ставне. Арка. Прошёл.
Метро.
Вот теперь Игорю стало по-настоящему не по себе. Он стоял на пустой ночной площади, в третий раз выйдя к тому месту, от которого трижды уходил в противоположную сторону, и понимал, что это невозможно. Он достал телефон — позвонить, вызвать такси, хоть что. Телефон показывал три часа ночи (хотя Игорь вышел в начале второго) и не ловил сеть — ни одной палочки, хотя в центре города сеть есть всегда. Часы на экране стояли: 3:00. Не менялись.
Игорь огляделся по-настоящему — и понял, что вокруг как-то неправильно. Город был пуст. Не «ночью мало народу», а пуст начисто: ни машин, ни людей, ни звука, ни ветра. Ни одного освещённого окна во всех девятиэтажках — чёрные, как нежилые. Фонари горели, но как-то тускло, жёлто, неживо. И тишина стояла такая плотная, что Игорь слышал собственное сердце. Город, знакомый до последней урны, стал чужим и неправильным, будто Игорь попал не в свой район, а в его точную, но мёртвую копию.
Он запаниковал. Заметался: побежал в одну сторону — вышел к метро. В другую — опять к метро. Нырял в разные арки, в разные дворы, бежал дворами насквозь — и каждый раз, как ни поверни, выходил на ту же пустую площадь к той же букве М. Город сомкнулся в кольцо и не выпускал. Игорь бегал, задыхаясь, и чем больше метался, тем плотнее, казалось, сжимался круг, тем безнадёжнее повторялись одни и те же дворы, качели, киоск.
Он совсем уже потерял голову, когда увидел человека.
Посреди пустой площади, которую за эту ночь он видел уже десятки раз, стоял дворник — немолодой, в оранжевом жилете поверх телогрейки, и неспешно мёл метлой и без того чистый асфальт. Живой человек, единственный во всём мёртвом городе. Игорь кинулся к нему.
— Помогите! Я не могу выйти! Я домой иду, тут рядом, а всё к метро выхожу, по кругу, какой раз уже, я не понимаю!
Дворник перестал мести, оглядел Игоря спокойно, без удивления — будто такого и ждал.
— Закружило тебя, — сказал он. — Бывает. Не ты первый. Ты не пугайся только, паникой делу не поможешь, наоборот.
— Что закружило? Как это? Это мой район, я тут десять лет живу!
— А вот так, — сказал дворник, опираясь на метлу. — Город он ведь тоже живой, по-своему. И есть такой час под утро, когда он, бывает, тоже устаёт. Теряет нитку. Как нитку в вязанье упустишь — и петли путаются. Вот в этот час кто идёт один, не в себе, в полусне, по привычке, ничего вокруг не замечая, — того город и может закружить. Как в лесу леший водит, слыхал? В лесу — леший, а в городе — вот такое. Та же беда, только меж домов. Поведёт тебя по кругу, и будешь ходить меж своих же домов до утра, а то и не выйдешь вовсе, коли вконец потеряешься да отчаешься. На страх оно тебя и ловит. Чем больше мечешься да паникуешь, тем плотнее круг сжимается.
— Что же делать? — Игорь дрожал. — Как выйти-то?
— А размотать клубок надо, — сказал дворник. — Ты в этот круг попал оттого, что шёл как всегда, по привычке, на автопилоте, не глядя. Город тебя по твоей же колее и пустил, по затёртой. Значит, надо с колеи сбиться. Сделай всё не как привык. Перво-наперво — вывернись. Шапку наизнанку надень. Шарф перевяжи наоборот. Перчатки перепутай — левую на правую. Старики так от лешего спасались: одёжу вывернут, и он их перестаёт видеть, потому что ты уж как бы и не ты, не тот, кого он закружил. И иди потом не своей привычной дорогой — а нарочно не туда, через силу, новым путём, считая шаги, на всё глядя, не на автопилоте. Сбей себя. И иди к большой улице, где трамвайные пути. Дождись первого трамвая. Первый трамвай пойдёт — он железом по рельсам круг и разрежет, и время с места стронет, и всё станет на место. До первого трамвая дотерпи, не отчаивайся, и выйдешь.
Игорь, которому уже не до гордости было и не до здравого смысла, сделал всё, как сказал дворник. Снял шапку, вывернул, надел наизнанку. Перевязал шарф наоборот. Перчатки перепутал. Чувствовал себя при этом дико — но мёртвый сомкнутый город вокруг был ещё более диким, так что Игорь плюнул на стыд. Обернулся поблагодарить дворника — а того уже не было, пустая площадь, метла прислонена к стене.
И Игорь пошёл. Нарочно не в свою арку, а в другую сторону, через силу, против привычки, медленно, считая шаги вслух, разглядывая каждый дом, каждую трещину, не давая себе уплыть в автопилот. Город ещё пытался его закружить — дворы норовили вывернуть назад, к метро, — но Игорь, вывернутый наизнанку и идущий не как всегда, видно, и впрямь стал «не тот», кого закружили, и круг держал его уже слабее.
Он выбрался к большой улице, где блестели в свете фонарей трамвайные рельсы. Сел на скамейку на остановке и стал ждать, не отчаиваясь, как велено. Город вокруг был ещё пустой и мёртвый, и часы в телефоне всё стояли на трёх. Игорь сидел и ждал, и это было страшнее всего — ждать в мёртвом городе непонятно чего. Но он терпел.
И вот вдалеке загремело. По рельсам, разрезая мёртвую тишину живым железным громом, шёл первый утренний трамвай — освещённый, обыкновенный, с заспанной женщиной-водителем и парой ранних пассажиров. Он прогрохотал мимо Игоря, и в тот самый миг, как он проехал, мир вокруг будто вздрогнул и стронулся: вспыхнули окна в домах, проехала машина, прошёл человек с собакой, потянул ветер, в небе засерело утро. Телефон в руке пиликнул, поймав сеть, и часы скакнули на нужное время. Город разомкнулся. Отпустил.
Игорь дошёл до дома за пять минут — спокойно, своей обычной дорогой, через те же дворы, которые теперь были просто дворами, живыми, с горящими окнами и припаркованными машинами. Дома он первым делом глянул в зеркало — на себя, в вывернутой наизнанку шапке, с перепутанными перчатками, — и нервно засмеялся.
С тех пор Игорь поздней ночью через дворы на автопилоте не ходит. Идёт длинной дорогой, по освещённой улице, вдоль трамвайных путей, и глядит по сторонам, и не уплывает в полусон на ходу. А если случается возвращаться совсем поздно, в тот самый глухой час, он, садясь в метро, на всякий случай перекладывает перчатки — левую в правый карман, правую в левый. Мелочь, а спокойнее. Мало ли.
