Отец ушёл в четверг. Глеб запомнил это потому, что по четвергам мама всегда жарила картошку с луком, и запах стоял по всей лестничной клетке, и соседка тётя Рая однажды сказала, что по этому запаху она сверяет дни недели точнее, чем по календарю. В тот четверг картошки не было. Была только закрытая дверь в комнату, за которой мама плакала так, что казалось — плачет сама комната, её обои в мелкий цветочек, её продавленный диван, её торшер с кривым абажуром.
Глебу было шесть лет, и он не понимал слова «навсегда». Он думал, что папа сходит как всегда — на работу, в магазин, к дяде Вите посмотреть футбол. Он думал, что папа вернётся и принесёт что-нибудь — может, шоколадку, может, маленькую машинку. Папа всегда что-нибудь приносил, когда чувствовал себя виноватым, а виноватым он себя чувствовал часто.
Он вцепился в папину ногу у самой двери и кричал то, что кричат дети, когда ещё не умеют формулировать главное иначе: не уходи, не надо машинок, не надо конфет, только не уходи. Слова вылетали из него беспорядочно, как будто он опрокинул внутри себя какой-то ящик и всё оттуда рассыпалось.
Лёша стоял у окна, сжав кулаки в карманах джинсов. Ему было четырнадцать, и он уже понимал слово «навсегда». Он видел вчера мамино унижение перед отцом, она стояла на коленях посреди кухни и молила его не уходить хотя бы немного, пока Глеб подрастёт, а отец смотрел в сторону и говорил «ну хватит» таким голосом, каким говорят не с человеком, а с надоевшим шумом. Лёша тогда вышел на лестницу и просидел там час, слушая, как переговаривается телевизор у соседей снизу.
Лёша подошёл к Глебу и стал молча отцеплять его руки от папиной ноги.
— Пойдём, — сказал он тихо. — Пойдём, я тебе мультик включу.Ты разве не видишь,что мы ему не нужны?
— Лёш, ну ты же понимаешь, — начал было отец.
— Я всё понимаю, — ответил Лёша, не глядя на него. — Иди.
И это «иди» прозвучало так, что отец ничего больше не сказал. Взял сумку, которую собирал ещё с утра — Лёша видел, как он складывал вещи, аккуратно, как будто уезжал в командировку — и вышел. Дверь закрылась без хлопка. Тихо, почти вежливо.
Первые полгода он звонил по воскресеньям. Спрашивал про оценки, про здоровье, обещал приехать на день рождения Глеба. На день рождения Глеба он не приехал, прислал переводом деньги и написал сообщение: «Поздравляю, сынок, купи себе что захочешь». Глеб попросил маму прочитать ему это сообщение три раза, потом сказал «ладно» и пошёл во двор.
Потом звонки стали реже. Потом совсем прекратились.
Мама устроилась на вторую работу — убирала офисы по вечерам, возвращалась в половине двенадцатого с красными руками и таким лицом, будто она несёт что-то очень тяжёлое и боится уронить. Лёша к тому времени уже умел варить гречку, жарить яичницу, разогревать суп. Он делал Глебу бутерброды в школу, проверял у него уроки, ходил с ним к врачу, когда тот болел ангиной в феврале и потом ещё раз в марте. По ночам, когда Глеб засыпал, Лёша иногда выходил на кухню, садился к окну и долго смотрел на тёмный двор. Не плакал. Просто сидел.
Однажды учительница по литературе спросила Алексея на уроке, каким он видит своё будущее. Он подумал и сказал: «Хочу, чтобы у меня были деньги». Класс засмеялся. Учительница поморщилась. А Лёша имел в виду совсем другое — не деньги как роскошь, а деньги как броня, как возможность не просить никого ни о чём, не стоять на коленях, не ждать, когда кто-то соизволит позвонить по воскресеньям.
Глеб рос тихим. Он был из тех детей, которые много наблюдают и мало говорят. В начальной школе он подружился с мальчиком Сашей, у которого папа был врачом-хирургом, и однажды Сашин папа показал им на картинке, как работает сердце. Глеб смотрел на эту картинку дольше всех. Потом спросил: «А можно починить сердце, если оно сломалось?» Сашин папа подумал, что мальчик говорит о медицине, и объяснил про операции. Глеб кивнул. Наверное, он и сам не знал, о каком сердце спрашивал.
Лёша поступил в торговый институт, потому что это было дешевле и ближе к дому, и стипендия там была сносная. Он работал параллельно —сначала курьером, потом менеджером в небольшой фирме, которая торговала строительными материалами. У него был дар убеждать людей спокойно и без нажима, просто говорить с ними как с умными, и люди это чувствовали и соглашались. К тридцати годам он открыл своё дело — небольшое, без пафоса, склад и несколько клиентов, которым он доставлял отделочные материалы. Не богатство, но достаток. Квартиру он купил сам, без ипотеки, откладывал восемь лет.
Маму он перевёз к себе, когда ей исполнилось пятьдесят восемь. К тому времени она уже плохо ходила — колени сдались раньше срока, сказывались годы уборки офисов по ночам. Она сопротивлялась, говорила, что не хочет быть обузой. Лёша тогда сел напротив неё и сказал: «Мам, прекрати. Ты нас тащила по этой жизни. А теперь отдыхай. Она заплакала, а он сидел рядом и не утешал, просто был рядом, потому что знал — иногда это и есть самое главное.
Глеб поступил в медицинский. Мама плакала на его первом сентября — уже от другого, от того хорошего, что тоже бывает. Учился он тяжело, не потому что не понимал, а потому что требовал от себя слишком много. Ночами сидел над учебниками, делал пометки своим мелким почерком, перечитывал одно и то же по несколько раз, пока не чувствовал, что понял по-настоящему, а не просто запомнил. Лёша иногда приезжал к нему в общежитие, привозил еду и деньги и смотрел на эти горы учебников с уважением, смешанным с лёгкой тревогой.
—Брат, ты бы спал хоть иногда, — говорил он.
— Я сплю, сплю, не волнуйся — отвечал Глеб, и было видно, что это не так.
Специализацию он выбрал кардиологию. Никто не удивился, только мама, услышав это, на секунду как-то особенно посмотрела на него, но ничего не сказала.
К тридцати двум годам Глеб работал в городской больнице кардиологом. Не в частной клинике, хотя звали и платили бы больше, а именно в городской — туда везли всех подряд, и старух с гипертонией, и мужиков после инфарктов, и детей с пороками, и бомжей, которых подбирали прямо на улице. Коллеги иногда удивлялись его терпению с трудными пациентами. Он не объяснял. Просто делал своё дело.
Они столкнулись с отцом случайно, на Московском вокзале, в декабре.
Глеб ехал из командировки — был на конференции в Питере, возвращался дневным поездом. Лёша приехал его встречать, хотя Глеб говорил, что не надо, сам доберётся. Лёша всё равно приехал, потому что такой уж он был, — если мог, то приезжал.
Они стояли у выхода с платформы, Глеб только что вышел с чемоданом, они обнялись коротко, по-мужски, и Лёша уже хотел сказать что-то про машину и про то, что он припаркован не очень удобно, как вдруг Глеб замер.
У колонны, в нескольких метрах от них, сидел пожилой мужчина на каляске. Не сидел даже — как-то привалился к колонне, держа перед собой картонку с написанным фломастером текстом. Одна штанина была подвёрнута и заколота булавкой. Рядом стоял бумажный стакан, в котором лежало несколько монет.
Глеб смотрел на него и не двигался.
Лёша проследил за его взглядом. Несколько секунд стоял молча. Потом тихо сказал:
— Да.
Просто «да». Без вопроса. Потому что вопроса не было.
Мужчина был старый, осунувшийся, с редкими седыми волосами, прилипшими к голове под серой шапкой. Куртка на нём была не по сезону тонкая. Руки, державшие картонку, были немного трясущиеся. Он смотрел в сторону, не на проходящих людей, а куда-то мимо, как смотрят те, кто давно уже не ждёт ничего определённого, а просто ждёт.
Глеб узнал его не сразу. Сначала это было просто лицо — знакомое в каком-то глубоком, допамятном смысле, как бывает, когда видишь человека, которого знал очень давно и очень мало. Потом что-то щёлкнуло, и он узнал. Поворот головы. Линию подбородка. Что-то в том, как он держал плечи.
Отец тоже, видимо, почувствовал взгляд. Повернул голову. Посмотрел на Глеба, потом на Лёшу. В его глазах что-то произошло — не узнавание сразу, а сначала какая-то тень, предчувствие, а потом — да, узнал.
Никто не двигался. Люди шли мимо с чемоданами, с пакетами, кто-то разговаривал по телефону, где-то плакал ребёнок. Вокзальный шум висел вокруг равнодушно и плотно.
— Лёша, — сказал отец наконец. Голос у него был хриплый, негромкий. — Глеб.
Лёша молчал. Глеб тоже молчал. Они стояли и смотрели на него, и в этом молчании не было жестокости, но не было и тепла. Было что-то другое — что-то усталое и очень взрослое.
Потом Глеб поставил чемодан, присел на корточки перед коляской, чтобы оказаться с отцом на одном уровне. Посмотрел на него внимательно — не так, как смотрят сыновья, а как смотрят врачи, когда оценивают состояние. Цвет лица, руки, глаза.
— Что с ногой? — спросил он.
Отец моргнул, не ожидая этого вопроса.
— Диабет. Год назад ампутировали. Ниже колена.
— Давно на улице?
— Я не... я не всегда. Живу у Нины, это... Нина это — неважно. Просто иногда, когда совсем.
Глеб кивнул. Достал из кармана бумажник. Вытащил несколько купюр, сколько там было, не считая, и положил в стакан к монетам. Отец смотрел на него.
— Глеб, — сказал он. — Я... я знаю, что не имею права. Я понимаю. Вы выросли без меня, и я...
— Пап, — Глеб перебил его, не грубо, но твёрдо. — Не надо. Правда.
Он поднялся. Постоял секунду. Потом сказал — не отцу, а как будто себе самому, но вслух:
— Я работаю в третьей городской. Кардиология. Если с сердцем что-нибудь — приходи. Приедь, то есть. Скажи на входе, что к Глебу Северову, тебя проведут.
Отец смотрел на него снизу вверх и молчал. По лицу его что-то проходило — может, стыд, может, что-то больше стыда, что не имеет простого названия.
Лёша всё это время стоял чуть в стороне. Теперь он подошёл, взял чемодан Глеба. Посмотрел на отца — коротко, без злобы, без тепла.
— Бывай, пап, — сказал он. Так же, как когда-то в четырнадцать лет сказал «иди». Тем же тоном — не жестоким, но окончательным.
И они пошли к выходу. Глеб чуть впереди, Лёша рядом с чемоданом. Вокзальная толпа сомкнулась за ними.
В машине они долго молчали. Лёша вырулил с парковки, выехал на проспект. Пошёл снег — мелкий, декабрьский, сразу таявший на стекле.
— Ты думал, что когда-нибудь встретишь его? — спросил Глеб.
— Нет, — ответил Лёша. — Или да. Не знаю. Наверное иногда думал.
— Я думал, — сказал Глеб. — Много раз. Представлял, что скажу. Заготавливал слова. Правильные такие, знаешь. Весомые.
— И?
—И ничего не сказал. — Глеб смотрел в окно на мокрый асфальт. — Потому что не ему надо было говорить. Себе надо было. А себе уже, наверное, давно сказал. Просто не заметил когда.
Лёша ничего не ответил. Включил дворники. Снег усиливался.
Они ехали молча ещё минут десять, потом Лёша сказал:
— Я голодный. Заедем куда-нибудь поедим?
— Заедем, — сказал Глеб.
И всё. И больше ничего об этом в тот вечер сказано не было. Они поели в каком-то недорогом месте неподалёку от Лёшиного дома — борщ, котлеты, хлеб корзинкой, — говорили о чём-то другом, о Лёшиных делах, о том, что мама просила Глеба позвонить, и рассказать о конференции, о ерунде. И если кто-то из них и думал в тот вечер об отце, то молча, каждый сам по себе, в том тихом месте внутри, куда другим нет доступа.