— На колени вставай, кому говорю, гордыню усмирять будем, — раздался из гостиной скрипучий, совершенно незнакомый голос.
Я замерла в узком коридоре нашей хрущевки, так и не вытащив ключ из замочной скважины. Пальцы свело от холодного металла. На часах было начало четвертого. В кои-то веки в МФЦ отпустили пораньше из-за сбоя в базе данных, и я планировала просто сварить борщ до прихода девочек из школы.
Но девочки уже были дома. На полу у тумбочки валялись два рюкзака — Дашин был расстегнут, оттуда торчала мятая тетрадь по геометрии. А на настенной вешалке, поверх моей легкой куртки, висели три чужих темных пальто, пахнущих сыростью и старой шерстью. Под ними стояли три пары стоптанных старушечьих ботинок.
— Баба Валя, скажите ей, я не буду это читать, мне к репетитору надо! — голос моей младшей, четырнадцатилетней Полины, сорвался на высокой ноте.
— Не прекословь старшим, Поленька. Тетя Рая дело говорит. Душа важнее твоих английских слов, — это была моя свекровь, Валентина. Голос мягкий, елейный, словно она уговаривала ребенка съесть ложечку меда при простуде.
Я сделала шаг по линолеуму, стараясь не скрипнуть половицей. Из кухни тянуло кислым запахом вчерашнего бульона, который я забыла убрать в холодильник. В груди начало разливаться тяжелое, свинцовое тепло. Четыреста пятьдесят тысяч рублей. Именно столько я перевела Валентине прошлой осенью со своей зарплатной карточки на новую крышу и забор для ее дачи. Я копила эти деньги два года, откладывая с каждой премии, отказывая себе в зимней обуви и нормальном отпуске, чтобы у девочек была «бабушкина дача на природе».
Я положила связку ключей на деревянную тумбу. Брелок глухо звякнул. Звук утонул за плотной дверью гостиной, откуда доносилось монотонное бормотание. Я тогда еще не сняла туфли, просто стояла и смотрела на чужие вещи в моем доме.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
В гостиной были задернуты шторы, хотя на улице стоял ясный майский день. На диване, поджав под себя ноги в серых колготках, сидела Даша. Ей шестнадцать, она обычно огрызается на любое мое слово, но сейчас смотрела в пол красными глазами. Полина стояла у шведской стенки, вжавшись лопатками в деревянные перекладины.
Посреди комнаты возвышались три женщины. В длинных темных юбках, в платках, повязанных внахлест. Одна из них, сухая и сгорбленная, держала в руках пластиковую бутылку со святой водой и какую-то потрепанную брошюру. Валентина сидела в моем кресле-качалке с чашкой чая.
— Анечка, — свекровь первая заметила меня в дверном проеме. Лицо ее не дрогнуло, она даже не попыталась поставить чашку на стол. — А мы тебя не ждали так рано. Ты же до восьми сегодня на своей каторге.
— Кто эти люди, Валентина Сергеевна? — я услышала свой голос будто со стороны. Он был хриплым.
— Сестры из прихода, — свекровь ласково улыбнулась. — Анечка, ты пойми правильно. Ты на работе сгораешь, за восемьдесят пять тысяч свои бумажки перекладываешь, света белого не видишь. Девочки брошены. Растут как сорная трава. Я же вижу, в чем Даша на улицу выходит — юбка ничего не скрывает, мальчишки у подъезда свистят. Мы с сестрами просто пришли помолиться за их чистоту. Ты же сама жаловалась в апреле, что они от рук отбились.
Двенадцать лет. Двенадцать лет я терпела ее «заботу» с тех пор, как мы с Мишей переехали в этот город поближе к ней. Я помнила каждую банку переваренного варенья, которую нужно было с благодарностью забрать и потом тайком выбросить. Помнила, как она перекладывала мое белье в шкафах, потому что «по фен-шую так энергия не течет».
Я посмотрела на Дашу. По ее щеке ползла черная дорожка размазанной туши.
Женщина с бутылкой повернулась ко мне. Глаза у нее были светлые, водянистые и абсолютно спокойные.
— Мать, ты не гневайся. Мы же со зла не делаем. В девочках твоих бес сидит, гордыня мирская. Мы отчитываем потихоньку. Бабушка их очень просила, плакала за них.
Они действительно верили в то, что делают. В их картине мира они спасали заблудшие души моих детей, пока непутевая мать пропадала на работе. И Валентина верила. Она смотрела на меня с искренним состраданием.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Я развернулась и пошла на кухню. Положила сумку на подоконник. Открыла кран, пустила холодную воду. Зачем-то взяла влажную губку и начала оттирать невидимое пятно на столешнице. Губка скребла по пластику.
Почему я вообще с ней возилась? Ответ был простым и жалким. Моей собственной мамы не стало, когда мне едва исполнилось двадцать два. Мне до одури хотелось, чтобы у моих детей была настоящая большая семья. Бабушка, пироги по выходным, дача с клубникой. Я так боялась стать в глазах соседей и родственников той самой «злобной невесткой», которая развалила родственные связи. Боялась, что про меня скажут: не смогла выстроить отношения, неудачница. Я проглатывала обиды, оплачивала ей лечение, делала ремонт на ее даче, лишь бы сохранить эту иллюзию.
Шум воды не заглушал голоса из гостиной. Я выключила кран.
В коридоре было тихо, я подошла ближе к приоткрытой двери. Они думали, что я закрылась в ванной — шум труб в нашей хрущевке разносится на все пять этажей.
— …мать у них порченая, пустая, — голос Валентины больше не был ласковым. В нем звенела холодная, металлическая уверенность. — Ничего святого за душой. Вытягивать из них этот яд надо, пока маленькие. Ничего, поплачут и привыкнут бояться. А то вырастут такими же шалавами безотцовными. Аня им нормальную жизнь дать не может, только деньги в дом тащит, как мужик. Мужа совсем забросила.
Я прислонилась лбом к косяку. Дерево было прохладным.
На секунду в голове мелькнула мерзкая, липкая мысль: а вдруг она права? Вдруг я действительно плохая мать? Я ухожу в семь утра, прихожу в восемь вечера. Я не знаю, какую музыку слушает Даша, кроме той, что грохочет из ее наушников. Я не проверяю Полины уроки уже два года. Я просто зарабатываю на их еду, на эти чертовы толстовки, на репетиторов. Может, им правда нужна твердая рука? Может, это я виновата, что они не слушаются?
— Рая, брызни еще на углы, — деловито скомандовала свекровь. — А то тут дух тяжелый. И на порог полей, чтобы она свои порядки тут не устанавливала. Это дом моего сына.
Моего сына. Муж Михаил работал вахтами на севере. Полгода его не было дома. А квартиру эту мы брали в ипотеку в браке, и платила ее я, со своей «мужицкой» зарплаты.
Это был уже пятый раз за последние годы, когда она приводила в мой дом посторонних людей без моего ведома. Сначала это был какой-то травник, потом дальний родственник, которому негде было переночевать перед поездом. Но сейчас она привела их к моим детям.
Я отлепилась от косяка. Шагнула в гостиную.
— Валентина Сергеевна.
— Анечка, ты умылась? Вот и молодец, — свекровь поправила шаль на плечах.
— Собирайте своих людей и уходите.
— Что ты сказала? — Валентина замерла, так и не донеся чашку до губ.
— Пошли вон из моего дома, — я старалась говорить ровно, но голос предательски дрогнул.
— Ах ты, дрянь неблагодарная, — старуха с бутылкой шагнула ко мне. — Мы к тебе с миром, бесноватая!
Я прошла мимо нее. Взяла со стола потрепанную брошюру, какие-то бумажки с молитвами, и швырнула их в мусорную корзину под компьютерным столом.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Запах в комнате стоял невыносимый. Густой, тошнотворный аромат дешевого ладана мешался с запахом нафталина, исходившим от шерстяных юбок.
За тонкой стеной бубнил телевизор — сосед снизу, глуховатый пенсионер, смотрел вечерний выпуск новостей на полной громкости. Диктор монотонно зачитывал сводку погоды.
Я смотрела на серый пуховый платок Валентины, небрежно брошенный на подлокотник дивана. На одной из кисточек бахромы завязался крошечный, тугой узелок. В нитки забилась белая кошачья шерсть. У нас никогда не было кошки. Я стояла и разглядывала этот узелок, чувствуя, как пульсирует жилка на виске.
Правая рука, которой я только что выжимала губку, онемела. Кончики пальцев покалывало от ледяной воды.
Надо не забыть перевести Полине деньги за школьные обеды на карту, — мелькнула в голове совершенно неуместная, дурацкая мысль. И купить стиральный порошок.
За спиной кто-то из женщин тяжело, со свистом выдохнул.
— Девочки, — я не отрывала взгляда от узелка на шали. — Идите в свою комнату. Закройте дверь.
Даша первая сорвалась с места, потянув за собой сестру. Дверь их спальни захлопнулась с сухим щелчком.
Я повернулась к свекрови.
— Пять минут.
— Ты не смеешь, — Валентина побледнела. Тонкие губы сжались в нитку. — Я мать твоего мужа. Я здесь прописана!
— Вы прописаны на даче. Которую я вам построила. Время пошло.
Женщины начали суетиться. Они бормотали проклятия, крестили воздух вокруг меня, забирали свои сумки с пола. Валентина поднялась медленно, с достоинством оскорбленной королевы. Она подошла ко мне вплотную.
— Миша узнает. Он тебя вышвырнет. Ты без нас никто. Ноль.
Я молча взяла ее чашку с недопитым чаем и вылила содержимое в горшок с фикусом.
Они выходили долго. В коридоре звенели ключи, шаркали ботинки. Я не стала дожидаться, пока они обуются. Я просто открыла входную дверь настежь, взяла с вешалки их пальто и выкинула на пыльный бетонный пол лестничной клетки.
— Сами оденетесь.
— Изыди! — крикнула женщина с водянистыми глазами, пятясь за порог.
Я захлопнула дверь. Провернула замок на два оборота. Задвинула верхнюю щеколду, которой мы не пользовались лет десять.
За дверью еще минут пять слышалось причитание и шарканье по ступенькам.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Вечером я вызвала мастера. Молодой парень с татуировкой на шее приехал через час и за три тысячи рублей поменял сердцевину замка. Старые ключи со звоном полетели в мусорное ведро, прямо на помятые брошюры.
Миша не перезвонил ни в этот день, ни на следующий. Валентина, видимо, дозвонилась до него на вахту первой. От мужа пришло только одно короткое сообщение в мессенджере: «Ты совсем с ума сошла на старости лет? Мать плачет. Разберемся, когда приеду». Я прочитала это сообщение, сидя на кухне. Не ответила.
Девочки вышли из комнаты только к ужину. Даша молча налила себе суп, Полина сделала чай. Они не задавали вопросов. В квартире было тихо, пахло свежим хлебом и немного — табаком от куртки мастера, менявшего замок. Мы сидели втроем за маленьким столом, и я впервые за долгое время не чувствовала вины за то, что мало провожу с ними времени. Я просто смотрела, как они едят.
Правда заключалась в том, что я спасла их от чужого безумия, но потеряла последнюю надежду на то, что у нас когда-нибудь будет та самая «идеальная семья» из рекламы сока. Больше не будет поездок на дачу. Не будет дежурных поздравлений по праздникам. Не будет иллюзии тыла.
На подлокотнике дивана в гостиной остался лежать серый пуховый платок. Валентина забыла его в спешке. Я не стала его выбрасывать в тот же день. Он пролежал там до выходных.
Двенадцать лет — это слишком долго для того, чтобы наконец-то понять простые вещи. Ощущение свободы. Только никто не предупреждал, что пахнуть она будет корвалолом и чужим ладаном.