— Собирайся. — Зинаида Михайловна поставила на пол Катин чемодан прямо посреди кухни. — Живо.
Катя как раз резала лук. Нож застыл на доске.
— Что?
— Ты глухая? Собирай вещи. Такси вызову сама, деньги дам на первое время. Но чтобы сегодня духу твоего тут не было.
Катя медленно положила нож. Огляделась — кастрюля на плите, занавески в мелкий цветочек, холодильник, обклеенный Игоревыми детскими фотографиями. Три года она смотрела на эту кухню каждое утро.
— Зинаида Михайловна, я что-то сделала не так?
— Ничего ты не сделала. — Свекровь отвернулась к окну. — Поэтому и говорю: уходи, пока не поздно.
— Не понимаю вас.
— Скоро поймёшь. — Она помолчала. — Или не поймёшь, и тогда потеряешь всё, что ещё осталось.
Катя сняла фартук. Повесила на крючок — аккуратно, как всегда. Сердце не ёкнуло, не упало. Просто стало тихо внутри, как перед грозой.
— Вы три года говорили, что я вам не пара. Что Игорю нужна другая. Что я серая мышь и готовить не умею. — Она говорила ровно, без слёз. — А теперь сами выгоняете. Что изменилось?
Зинаида Михайловна наконец повернулась. Катя впервые увидела у неё такое лицо — не злое, не командирское. Усталое.
— Я вчера Игорю звонила. Он не брал трубку два часа. — Свекровь замолчала. — Потом взял. Голос не тот. Я мать, я слышу.
— И что?
— Я приехала к нему на работу. Не предупредила. — Она взяла со стола чашку, повертела в руках. — Он был не на работе.
Катя ждала.
— Кафе на Садовой. Столик у окна. Он и Людка Фролова. Ты её не знаешь, она до тебя была. Три года назад он клялся мне, что это всё кончено.
Тишина растянулась между ними, как старая резина.
— Он держал её за руку, — добавила Зинаида Михайловна, почти шёпотом. — Вот так вот.
Катя села на табурет. Не потому что ноги подкосились — просто вдруг не было смысла стоять.
— Почему вы мне это говорите?
— Потому что дура я была. — Свекровь поставила чашку. — Три года тебя шпыняла. Думала, ты ему не подходишь. А оказалось — это он вам обеим не подходит. Ни тебе, ни мне.
За окном проехал трамвай. На плите закипела кастрюля. Катя встала, убавила огонь — машинально, по привычке.
— Я не уйду, — сказала она.
— Катя...
— Не уйду вот так. Без разговора. — Она посмотрела на свекровь прямо. — Когда он придёт домой?
— В семь обещал.
— Вот в семь и поговорим. Все вместе.
Зинаида Михайловна смотрела на неё долго. Потом кивнула — коротко, как будто нехотя. Взяла чемодан и убрала в прихожую.
— Суп доварю, — сказала Катя и снова взяла нож.
Свекровь молча опустилась на второй табурет. Впервые за три года они сидели рядом — не воевали, не делили кухню.
Просто ждали.
Игорь пришёл в четверть восьмого. Катя слышала, как он возится с ключами в замке — дольше обычного, будто оттягивал момент.
Вошёл с пакетом. Мандарины, батон, кефир.
— О, вы вдвоём сидите. — Улыбнулся. — Помирились наконец?
Катя не ответила. Зинаида Михайловна тоже.
Игорь поставил пакет на стол. Огляделся — накрытый ужин, две кружки чая, тишина, которая не бывает просто тишиной.
— Чего молчите? — Голос чуть сел. — Случилось что-то?
— Садись, — сказала мать.
— Мам, я есть хочу, давай сначала...
— Садись, я сказала.
Он сел. Катя смотрела на его руки — те самые, которые сегодня держали чужую руку за столиком у окна. Руки как руки. Обручальное кольцо на месте.
— Ты сегодня был на работе? — спросила Катя.
— Конечно. — Ответил сразу, без паузы. — Совещание до шести, потом отчёты.
— До шести, — повторила она.
— Ну да.
Зинаида Михайловна поднялась. Подошла к холодильнику, достала телефон — свой старый, с треснутым углом экрана. Положила перед сыном.
— Вот здесь, — постучала пальцем по экрану, — кафе на Садовой. Столик у окна. Ты и Фролова. Я сама видела.
Игорь посмотрел на телефон. Потом на мать. Потом на Катю.
И ничего не сказал.
Именно это молчание Катя потом вспоминала чаще всего. Не слова — их ещё не было. Молчание человека, которого поймали и который быстро думает, что соврать.
— Игорь, — сказала она тихо. — Только не ври. Пожалуйста.
— Это не то, что вы думаете, — начал он.
— Ага, — Зинаида Михайловна скрестила... — Она взяла кружку и отставила в сторону. — Давай, рассказывай. Что это такое?
— Мы просто разговаривали. По-дружески. Людка попросила встретиться, у неё проблемы с...
— Игорь. — Катя произнесла его имя как точку. — Сколько?
— Что — сколько?
— Сколько времени.
Он потёр лицо ладонью. Долго.
— Полгода, — сказал наконец.
Зинаида Михайловна поставила кружку так, что чай плеснул на стол.
— Полгода?! У тебя жена дома, а ты...
— Мам, не надо!
— Я те дам — не надо! Я тебя растила, я тебе в глаза смотрела и думала — вот мой сын, порядочный человек! А ты...
— Мама, замолчи! — Он встал. — Ты вообще не понимаешь ничего! Ты хоть знаешь, как мы живём? Катя вечно молчит, ходит как тень, слова лишнего не скажет! С Людкой хоть поговорить можно!
Катя посмотрела на него.
— Ты только что сказал, что я виновата. Потому что молчу.
— Я не это имел в виду...
— Именно это и имел. — Она встала, одёрнула свитер. — Три года, Игорь. Три года я молчала, потому что твоя мать говорила — не встревай, не умничай, сиди тихо. Я сидела. Тебя это устраивало. А теперь оказывается — не устраивало?
Зинаида Михайловна открыла рот и закрыла.
— Ты меня упрекаешь? — Игорь повысил голос. — Катя, я...
— Нет. — Она подняла руку. — Не упрекаю. Просто хочу понять. Ты выбрал Фролову?
Пауза.
— Я не выбирал.
— Полгода — это выбор, — сказала Зинаида Михайловна. Тихо, без крика. — Это не случайность.
Игорь посмотрел на мать — будто впервые увидел её на чужой стороне. Растерялся. Это было заметно — по тому, как он переступил с ноги на ногу, как потянулся к пакету с мандаринами и убрал руку.
— Вы что, сговорились?
— Нет, — ответила Катя. — Просто совпало.
За окном стемнело. На кухне горела одна лампа — та, что давно просили поменять, и никто не менял.
— Мне надо подумать, — сказал Игорь.
— Думай, — согласилась Катя. — Мы тоже подумаем.
Игорь ушёл в комнату. Дверь не хлопнул — просто прикрыл, что было почему-то хуже.
Катя собрала со стола кружки. Вылила остывший чай. Зинаида Михайловна сидела не двигаясь, смотрела на пакет с мандаринами.
— Он их всегда покупал, когда чувствовал себя виноватым, — сказала она вдруг. — С детства. Натворит что-нибудь — и тащит мандарины. Думал, я не замечаю.
Катя поставила кружки в раковину. Постояла.
— Я тоже замечала, — сказала она.
Зинаида Михайловна подняла голову.
— Замечала и молчала?
— Замечала и надеялась, что ошибаюсь.
Свекровь взяла мандарин, повертела в руках и положила обратно.
— Знаешь, что самое паршивое? — произнесла она. — Я ведь думала — это ты его изводишь. Ты серая, ты скучная, ты не умеешь держать мужа. Всё время тебя пилила за это.
— Я помню.
— А он — он у меня всегда был правый. Что бы ни случилось. — Голос у неё стал жёстче, но не от злости — от чего-то другого. — Дура старая.
Катя вытерла руки полотенцем. Вернулась к столу.
— Зинаида Михайловна. Вы же понимаете — мне теперь здесь не место.
— Понимаю.
— Я уйду. Но не сегодня ночью, как вы хотели. Завтра утром. Соберусь нормально.
Свекровь кивнула. Помолчала. Потом:
— Куда пойдёшь?
— К подруге пока. Потом разберусь.
— Работа есть?
— Есть.
— Ну и хорошо. — Зинаида Михайловна встала, одёрнула халат. — Я тогда тоже.
Катя не поняла.
— Что — тоже?
— Уйду. — Свекровь произнесла это просто, без театра. — Я тут прописана, квартира наша с отцом была, потом его не стало, Игорю досталась. Юридически — его. Но у меня дача. Давно не ездила, всё ради него тут сидела, помогала, за хозяйством смотрела. — Она пожала плечами. — Хватит помогать.
Тут дверь комнаты открылась.
Игорь вышел с телефоном в руке. По лицу было видно — звонил. Кому, догадаться нетрудно.
— Кать, нам надо серьёзно поговорить. — Голос стал другим, мягким, тем самым, который она когда-то любила. — Я понимаю, что ты злишься. Но мы три года вместе, это не просто так. Давай не рубить с плеча.
— Я не злюсь, — сказала Катя.
— Вот видишь! Ты даже не злишься — значит, можем спокойно...
— Игорь. — Она посмотрела на него. — Я не злюсь, потому что уже всё решила. Злятся, когда ещё надеются.
Он перевёл взгляд на мать.
— Мам, ты хоть скажи ей.
— Я ей уже сказала, — ответила Зинаида Михайловна. — Утром соберу вещи. Ключи оставлю на столе.
— Ты что, серьёзно?! — Игорь шагнул к ней. — Мама! Ты куда собралась на ночь глядя, тебе шестьдесят лет!
— Не на ночь. Утром, я же сказала. Слушать надо.
— Вы обе сошли с ума! — Он повысил голос. — Из-за чего?! Из-за того, что я один раз...
— Полгода, — перебила его Катя. — Ты сам сказал.
— Это не...
— Игорь. — Зинаида Михайловна взяла пакет с мандаринами и убрала в холодильник. — Мандарины не помогут. В этот раз — не помогут.
Он смотрел то на жену, то на мать. Два лица — и ни одного, которое готово было отступить.
— Значит, вот так, — сказал он наконец. Тихо, почти себе.
— Вот так, — согласилась Катя.
Утром Катя встала в шесть. Игорь спал в комнате — или делал вид.
Она собрала два пакета. Документы, одежда, книга с тумбочки — та, которую не успела дочитать. Обручальное кольцо сняла над раковиной, положила на край. Подумала секунду. Оставила.
Пусть сам убирает.
Зинаида Михайловна уже была на кухне. Стояла у плиты, варила кашу — на одного, Катя заметила. Не на троих, как три года подряд. На одного.
— Есть будешь? — спросила свекровь.
— Нет, спасибо.
— Садись, — сказала Зинаида Михайловна. — Десять минут.
Катя села. Свекровь поставила перед ней тарелку — ту самую, с синей каёмкой, которую Катя про себя всегда называла «командирской». Из неё Зинаида Михайловна ела сама и никому не давала.
Катя не стала говорить об этом ничего.
Ели молча. За окном дворник скрёб асфальт, где-то хлопнула дверь подъезда.
— Телефон мой возьми, — сказала Зинаида Михайловна, не поднимая взгляда от тарелки. — Номер запиши. Если что.
— Если что — это что?
Свекровь пожала плечом.
— Мало ли. Жизнь длинная.
Катя записала номер. Убрала телефон в куртку.
Встала, взяла пакеты. Зинаида Михайловна осталась сидеть — прямая, как всегда, ложка в руке.
— Зинаида Михайловна, — сказала Катя от двери.
— Чего?
— Вы были несправедливы ко мне. Три года.
Свекровь помолчала.
— Была, — сказала наконец. Без извинений, без лишних слов. Просто — была.
Катя кивнула и вышла.
На лестнице она не оглядывалась. Спустилась на улицу, вдохнула холодный воздух — резкий, с запахом мокрого асфальта и чьей-то антоновки из авоськи у соседского подъезда.
Пакеты были лёгкие.
Она удивилась — три года, а пакеты лёгкие.
Пошла.