Позвонили в среду. Соседка, тётя Клава, кричала в трубку так, будто её резали: «Приезжай! Отец твой… всё!»
Он стоял посреди съёмной квартиры, с телефоном у уха, и смотрел, как за окном мартовский снег лепится к стеклу. Три часа ночи. Только лёг.
— Когда? — спросил он.
— Да вот только что! Я ему ужин принесла, а он… на полу… у печки…
— Я выезжаю.
Дорога заняла восемь часов. Четыреста километров — сначала трасса, потом щебёнка, потом лесная колея, разбитая лесовозами. Он ехал и думал об отце. Вернее, пытался думать. Но мысли были как чужие — мелкие, суетливые, не те. В голове крутилось: «Надо гроб заказать. Надо свидетельство. Кому звонить? Где копать? Земля-то мёрзлая…» А о главном — о том, что отца больше нет, — он думать не мог. Отодвигал. Как отодвигают неизбежное.
Его звали Михаил. Мишка. Ему было тридцать два. Он уехал из деревни в семнадцать — поступил в сыктывкарский техникум, потом перевёлся в институт, потом работа, квартира, кредиты, бесконечная гонка. Он звонил отцу раз в месяц. Иногда — в два. Приезжал раз в год — на Новый год или на Пасху, на пару дней. Отец встречал его молчаливо, они сидели за столом, ели картошку с солёными рыжиками, говорили о погоде, о ценах, о том, что в деревне опять закрыли медпункт. Ни разу — ни разу за пятнадцать лет — они не поговорили по-настоящему.
«Потом», — думал Мишка. «Потом, когда-нибудь. Приеду летом на неделю, сядем на крыльце, поговорим».
Лета не случилось.
Деревня встретила его тишиной. Три жилых дома на всю улицу — остальные заколочены или ушли в землю по самые окна. Отцовский дом стоял на пригорке — старый, кособокий, с почерневшими от времени брёвнами. Но крыша целая, и забор подправлен, и тропинка расчищена. Отец держал хозяйство до последнего.
У крыльца стояла тётя Клава — в телогрейке, заплаканная, с красным носом.
— Мишенька… приехал…
— Где он?
— В доме. Я его… уложила. Фельдшер был, осмотрел. Сердце. Сразу. Не мучился.
Мишка вошёл в дом. В сенях пахло кислой капустой и сухими травами — отец всегда развешивал зверобой и душицу под потолком. В комнате было чисто. На кровати, вытянувшись и сложив руки на груди, лежал отец.
Он был маленький. Мишка помнил его другим — высоким, кряжистым, с руками, способными поднять мешок цемента. А теперь перед ним лежал сухой, ссохшийся старик, в котором от прежнего отца остались только брови — густые, седые, нависшие — да нос с горбинкой. Всё остальное — чужое.
Мишка постоял минуту. Потом опустился на колени. Пол был холодный, немытый.
— Пап, — сказал он. — Прости.
И замолчал. Потому что больше говорить было нечего. И некому.
Хоронили на третий день.
Земля и правда была мёрзлая. Мужики грели её костром, долбили ломами. Гроб спускали на верёвках — тяжело, неуклюже. Народу пришло человек десять — соседи, пара дальних родственников, фельдшер, тётя Клава. Мишка стоял у края могилы и смотрел, как крышка гроба уходит вниз. В голове было пусто.
На поминках тётя Клава сказала:
— Ты бы, Миш, вещи его разобрал. А то дом без хозяина стоит.
— Разберу, — кивнул он.
Он остался в доме один. Затопил печь — отец ещё с осени нарубил дрова и сложил ровными поленницами. Сел за стол. Просто сидел и смотрел на стены, на которых висели старые фотографии: отец в армии, мать молодая, он сам — первоклашка с цветами.
Потом встал и начал разбирать вещи.
В комоде лежало немногое. Бельё — застиранное, аккуратно сложенное. Свёрток с документами: паспорт, трудовая книжка, справки. Медали в коробочке — дедовы ещё, фронтовые. Пачка писем, перевязанная бечёвкой, — мать писала, когда отец служил. Несколько советских рублей и горсть мелочи. И всё.
В шифоньере висела одежда. Два выходных костюма — один совсем старый, ещё свадебный; второй поприличнее, купленный лет пятнадцать назад. Рубашки, свитер с заштопанными локтями. Телогрейка. Ватник. И старая зимняя куртка — из тех, что называли «москвичкой»: коричневая, на искусственном меху, с цигейковым воротником.
Мишка взял куртку. Тяжёлая. Он хотел сложить её в мешок для вещей на выброс, но что-то остановило. Что-то внутри говорило: проверь.
Он сунул руку во внутренний карман. Пусто.
В наружный. Пусто.
В боковой, на молнии. Там что-то было.
Он расстегнул молнию, засунул пальцы и вытащил фотографию.
Маленькую. Чёрно-белую. Обрезанную по краям — видно, вставляли в рамку, а потом вытащили. Потрёпанную, с заломами, с выцветшими углами. На фотографии был мальчик лет семи. В коротких штанишках, в панамке набекрень, с ведёрком в одной руке и сачком в другой. Он улыбался — широко, щербато, без двух передних зубов. За спиной — река, песчаный берег, лодка.
Мишка перевернул снимок. На обороте — отцовским почерком, коряво, химическим карандашом:
«Мишаня. Июнь 2001. Рыбачили»
Он смотрел на фотографию — и не узнавал себя. Давно это было. Тот мальчик, щербатый, с сачком, — он не помнил его. Он вообще мало что помнил из детства. Как будто одна жизнь кончилась, другая началась, а между ними — пропасть. Учёба, карьера, город, бесконечные дела — всё это заслонило и берег, и реку, и лодку, и отца, который сидел рядом и насаживал червя на крючок.
Но отец помнил. Отец носил эту фотографию с собой. Каждый день. Каждый божий день — в кармане, у сердца. И доставал, наверное, когда тосковал. И смотрел. И гладил пальцем — вон, угол затёрт до белизны.
Мишка вдруг понял: отец ждал. Все эти пятнадцать лет — ждал. Что сын приедет не на два дня, а на неделю. Что они сходят на реку, как тогда. Что поговорят не о погоде, а о жизни. Что он спросит: «Пап, а как ты жил всё это время? О чём думал? О чём мечтал?»
Не спросил.
Он сидел на отцовской кровати, держал в руках старую детскую фотографию и плакал. Впервые за много лет — может, с того самого детства — плакал. Громко, навзрыд, закрывая лицо ладонями. В печи потрескивали дрова. За окном темнело. Дом стоял пустой. И только где-то, в самой глубине этого дома, ещё жил запах отца — слабый, едва уловимый, но живой.
Он не уехал на следующий день. Остался на неделю.
Разобрал бумаги. Поправил забор. Починил крышу сарая, которую давно надо было починить. Сходил на кладбище — поставил крест, расчистил снег. И в последний вечер, уже собрав чемодан, сел у печки, достал ту самую фотографию и долго смотрел.
Потом положил её в карман своей куртки. Туда же — поближе к сердцу.
— Ничего, пап, — сказал он в пустоту. — Я тоже теперь буду носить.
И когда он выходил из дома, ему показалось — на миг, на долю секунды, — что в сенях пахнуло отцовским теплом. Или это ветер? Или это печка? Или это то, чему нет названия?
Он обернулся. Никого.
Но дверь закрыл осторожно, как закрывают дверь в комнату, где кто-то спит.
Через полгода у него родился сын. Назвали Иваном — в честь деда. И первое, что Мишка сделал, когда взял его на руки, — пообещал:
— Я буду рядом. Всегда. Слышишь? Что бы ни случилось. Я буду рядом.
Жена удивилась — с чего вдруг? А он не объяснял. Просто смотрел на маленькое сморщенное личико и думал об отце. О кармане. О фотографии. О том, как много мы не успеваем сказать — и как долго потом носим в себе эту невысказанность. Годами. До самой смерти.
И ещё он думал о том, что у его сына всё будет иначе. Что он не уедет в семнадцать. Что они будут ходить на реку с сачком. Что фотография, которую он будет носить у сердца, будет не старой и не чёрно-белой — а живой, сегодняшней, цветной.
И ради этого стоило жить.