Наверное, всё же нужно вернуться к Вере, чтобы, как говорится, расставить все точки над i. В комментариях уже были самые разные высказывания, в том числе и – снова! – что «её фронтовые заслуги перекрывают всё», и что в ней «есть и стервозность, есть и человеческая преданность» (только вот хотела бы знать, кому). И вообще – «просто она живой человек, в отличие от Устименко». Живой, бесспорно. Но вот какой?
Итак, что мы видим? Практически сразу узнаём, что Устименко имеет «сборник высказываний жены по поводу его неудачнейшего назначения», слышим её недовольный голос из-за квартиры: «Володя, и здесь мы будем жить? Но нас же четверо, Евгений Родионович! Может быть, Владимир Афанасьевич забыл вас известить, что он женат?»
Конечно, понять её можно. Она привыкла совсем к другому. Но вот интересен первый же данный автором разговор с матерью. Она накануне была на вечере по случаю приезда адмирала: «Эх вы! — как бы говорил весь её вид. — Суслики! Нашли кого приглашать! Да ведь я с вами, вахлаками, умру от серой скуки. Впрочем же, нате, любуйтесь, может, кто и найдётся достойный, не всерьёз, конечно, а временно, для препровождения времени, для смеха…» И такое отношение к присутствующим подтвердится утром: «Чудовищно! Провинция, густая провинция, тощища…» — «А знаменитый адмирал?» — «Нормальный бурбон и фагот. Рожа красная, молчит, пялит глаза». А ведь, к слову сказать, «фронтовые заслуги» адмирала побольше, чем её. Но ещё больше меня поражает продолжение диалога: «Тебе предложили работу?» — «Я просто думать об этом не хочу». Потом, правда, надумает принять должность там, где «санаторные условия, бор»…
Она не просто даже не пытается помочь мужу – его дела её совершенно не интересуют. Он ещё захочет поделиться с ней: «Николай Евгеньевич всё-таки приехал. После тяжелейшей операции, но в великолепной форме. Сейчас мы в больнице вздохнём. Я просто не верю себе, что он действительно приехал. Ты его помнишь?» Но – «она не ответила — уже спала. Какое ей было дело до его горестей и радостей?»
А потом «исхитрится забыть», что открывается больница, и ещё презрительно спросит: «Ты ведь, вероятно, считаешь этот день всерьёз своим личным праздником?»
И снова – о её измене. Я вовсе не собираюсь морализировать по поводу самого этого факта (сумела же в своё время найти слова в защиту булгаковской Маргариты!). Я вполне согласна с Любой, что «ничего не поправишь и не заштопаешь», если захватило чувство. Но только действительно ли это подлинное чувство? Кого она любит? Она несколько раз скажет сестре, что любит Устименко, но, простите, не верю я этой любви. Когда Владимир Афанасьевич забежит домой днём, она посетует, что сделал он это только из-за щей, и будет разговаривать с ним, «изображая любовь и ласку и для этого слегка теребя Устименке волосы с той нежностью, с которой делают это артистки в кино». Разве это любовь?
С матерью она откровеннее: «А мне и квартира не нужна, — отворотившись от Нины Леопольдовны и натягивая на белую руку замшевую перчатку, раздельно произнесла Вера. — Мне здесь ничего не нужно, понимаешь, мамуля? Я сделала с ним, с нашим дорогим, ошибку».
Мне интересно и её отношение к дочери. Мы не видим ласковой матери, возится с девочкой всё время бабушка, зато Вера ловко манипулирует её интересами, объясняя свой побег: «Я сознательно воспользовалась твоим отъездом в Киев, чтобы не травмировать психику Наташи»; «придёт время, дорогой Володя, и я сообщу, куда тебе следует переводить деньги для содержания нашей девочки. Ей будет сказано, что ты надолго уехал за границу, надо щадить нервы ребёнка…»
А сама не оставит ему даже фотографии дочери!
Любит ли она Цветкова? Я уже задавала этот вопрос. Мне кажется, что если и была увлечена им, то сейчас просто хочет «использовать» его. У неё нет надежд стать генеральшей Цветковой: «Костя пишет уклончивые письма, считает, что мне следует переезжать в Москву, но в задачке спрашивается — на каком положении? Кем я туда отправлюсь? Просто докторшей, которую его превосходительство своей милостью определит в поликлинику? Тогда мне и тут не надует, и здесь проживу. О Наташе ни полслова, насчёт мамы — будто и нет старухи, насчёт своей собственной мадам, видимо, всё так и останется».
Подлость её даже не в самом факте измены, а в том, как всё делается – потихоньку, исподтишка: «Письма будут приходить на твою фамилию, мамуля».
Не видя никаких перспектив для себя в Унчанске, она готовит новый ход: «Ужели же Константин Георгиевич с его возможностями и пробивной силой не поможет мне вначале в Москве?.. Там бы я начала всё с начала. С самого начала».
Она сумела привязать к себе Цветкова («Вот — приворожила, окаянное дитя греха…» Наверное, дала ему почувствовать «упоительную власть пленительного тела», а он сумел оценить), при этом ещё внушив чувство вины («Я глубоко перед ней виноват», - скажет он. И добавит: «Не вынесло бы меня в моё нынешнее положение — увёл бы я вашу сестрицу от святого старца Володимира знаете с каким треском? А теперь — "не высовывайся, положение обязывает"»). И умело пользуется своей властью. Цветков приезжает в Унчанск, помогает устроиться Любе. Но ведь явно же не только за этим он приезжает!
Почему рядом с ним оказывается «профессор Кофт, медицинский полковник с круглым — арбузиком — брюшком, с гладко выбритым розовым черепом, с упоённым лицом старого жирного мальчика, который не то чтобы танцевал, а именно плясал, держа перед собою за талию двумя красными клешнями, вылезшими из крахмальных манжет,.. Любу»?
Её отъезд от мужа подготовлен, как сказал бы классик, «применительно к подлости». Именно так расценит его Люба: «Срамная, грязная, подлая история! Неужели ты не можешь хоть дождаться его, чтобы поговорить, сказать по-человечески…» А Вера снова будет лицемерно говорить: «У меня сердце разорвётся, как ты не понимаешь? Я не выдержу и останусь из жалости к нему, к его неумению жить, к его неприкаянности». Да ещё и заявит сестре: «Кстати, не подлее твоего поступка с бегством из больницы. Однако я тебя не судила» (а вообще – возможны ли тут сравнения?)
Мы узнаем, что, жалуясь на жизнь, она копила деньги («Я свои за демобилизацию держала на книжке») «Вот всё это время, покуда у вас так мало денег, ты свои сундучила?» - ужаснётся Люба.
И для нее уже всё приготовлено: «Профессор Кофт предоставляет мне приличную работу. Жить мы будем в Лосиноостровской, чего я и не скрываю».
Что получит в итоге Вера? Люба совершенно справедливо скажет: «Ты не способна ехать просто так. Ты можешь непосредственно — от Владимира Афанасьевича к Ивану Ивановичу, и чтобы там всё было готово…» Цветков сосватает её: «Так вот, товарищи, от имени и по поручению моего друга профессора Кофта и моей подруги Верочки Вересовой сим объявляю: с нынешнего вечера, выражаясь по-старинному, они суть жених и невеста. Возражений нет?» При этом не забудет «сухо» добавить: «Чтобы всё было ясно, сообщаю: на этом какое-либо наше личное знакомство, Вера Николаевна, заканчивается навсегда. Люди любят слухи, а нам с вами они совершенно ни к чему».
Ей придётся принять это, и будет она сама себя уговаривать, хотя «в глазах её вдруг появились слёзы» (а ведь понятно разочарование – получить лысого Кофта вместо красавца-генерала): «Ну и что? Какая в конце концов разница? Жизнь есть жизнь, разве не правда? Он же влюбился в меня как сумасшедший. Вдовец, никаких сложностей, квартира в Москве, знакомства среди артистов, художников, композиторов. Это вам не Унчанск…»
Однако же будет долго медлить с разводом. Конечно, главным образом она мучает Устименко. Но, мне думается, важно и другое: без развода она не может выйти замуж за Кофта и таким образом окончательно отрезать себе путь к отступлению. И только узнав про новый арест Аглаи Петровны, скажет, что «надо подумать», и, судя по всему, достаточно быстро разведётся.
Мой комментатор, утверждающий, что Вера «своего солдатского прошлого не замарала», возможно, забыл ещё про два момента.
Во-первых, уезжая из Унчанска, Вера скажет оказавшейся рядом Горбанюк: «Господи, неужели вы можете предположить, что тут присутствует моя инициатива? Просто… изо дня в день видеть, как старая любовь попирает нашу — не только любовь, но даже наш брак…» Таким, образом, виновным выставит мужа, и станет рассказывать «о, так сказать, человеке в футляре, о чёрством догматике и ригористе-мучителе, о сухаре и педанте, некоем Устименке, который изломал, погубил, искалечил её жизнь, её стремления, её мечты». Не позабыв упомянуть, что всё случилось так «из-за его тётушки, которая находится в заключении. Он не считает её виноватой. Отсюда некое раздвоение жизни, он морально опустошён, отсюда — неверие. Нет полной отдачи. Он служит, и только…» Мне кажется, что это похоже уже на донос.
А пообещав подумать о разводе, не забудет сообщить все новости той же Инне Матвеевне, помогая ей «вновь поднять голову и собрать свои резервы для последнего, решающего броска в сражении, которое она не могла не выиграть» (не выиграет. Но тут уж Вера не виновата).
Вот и встаёт снова вопрос о «преданности» Веры и о том, перекрывают ли её «фронтовые заслуги» всё прочее.
Можно объяснить и простить измену (хоть и не то, как всё это организовано). Можно даже понять желание свалить вину на бывшего мужа. Но перекрыть откровенную подлость доносов, я думаю, никакие былые заслуги не могут.
Если статья понравилась , голосуйте и подписывайтесь на мой канал! Уведомления о новых публикациях вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
Путеводитель по циклу здесь
Навигатор по всему каналу здесь