Электронные часы на стене ординаторской показывали 03:14. В акушерстве это время называют «часом волка» — самый глухой, обманчиво тихий отрезок ночи.
Акушер-гинеколог Максим Корсаков потер воспаленные от бессонницы глаза. Дежурство шло подозрительно гладко: две плановые пациентки мирно спали в предродовой, мониторы КТГ ровно выстукивали ритмичные, здоровые сто тридцать ударов в минуту. Максим откинулся на спинку кресла, надеясь перехватить хотя бы полчаса сна.
Тишину разорвал не просто звонок — это был панический крик дежурной акушерки из коридора, за которым последовал грохот упавшей каталки.
— Максим Андреевич! Вторая палата! Выпадение!
Сон испарился мгновенно, словно его и не было. Корсаков сорвался с места, на ходу влетая в палату. На кровати металась молодая роженица Анна, её лицо было бледным от страха, а простыня под ней пропиталась излившейся амниотической жидкостью. На полу у края кровати синеватой змеей свисала пульсирующая пуповина.
Внутренний метроном Максима включился на максимальную громкость. Выпадение петель пуповины при головном предлежании. Головка плода опускается в малый таз и прямо сейчас намертво пережимает собственный источник жизни. Кислород перекрыт. Мозг ребенка погибает.
— Время! — крикнул Максим, падая на колени прямо у кровати.
— Три пятнадцать! — отозвалась акушерка Оля, её руки уже дрожали, но она послушно фиксировала секунды.
У него было не больше пяти-семи минут до необратимых изменений в мозге плода. Но на самом деле — всего шестьдесят секунд, чтобы принять тактическое решение и довезти женщину до операционной. Шестьдесят секунд чистого адреналина.
Максим мгновенно ввёл руку во влагалище пациентки. Пальцы нащупали твердую головку ребенка. Надавить. Сдвинуть вверх, назад, против вектора родов. Главное — убрать это страшное давление с пуповины, вернуть ей пульсацию. Есть. Головка сместилась на пару сантиметров. Пальцы Корсакова ощутили слабую, но частую пульсацию сосудов внутри скользкого канатика. Жив.
— Оля, каталку сюда! — скомандовал он, не меняя положения руки. — Звони в операционную, кричи «код красный». Анестезиолога на стол, немедленное кесарево! Наркоз общий, на местный времени нет!
Теперь он был прикован к этой кровати и к этому младенцу. Стоило ему ослабить давление пальцев хотя бы на миллиметр, головка снова прижмет пуповину к костям таза, и пульс остановится.
Перекладывание на каталку превратилось в безумный трюк. Максим запрыгнул на колеса прямо поверх простыней, согнувшись в три погибели, продолжая удерживать руку внутри. В таком нелепом, физически изнуряющем положении они выкатились в коридор. Лифт, слава богу, стоял на этаже. Двери захлопнулись с леденящим душу металлическим стуком.
В голове Максима билась единственная мысль, очищенная от эмоций: Только не выдернуть руку. Только не дать головке соскользнуть. Держи, держи, держи. Мышцы предплечья свело судорогой, суставы пальцев ломило от неестественного напряжения. Анна рядом плакала и шептала: «Доктор, он будет жить? Пожалуйста...»
— Будет, — хрипло бросил Максим, хотя пот уже заливал ему глаза. — Дыши, Аня, глубоко дыши. Помогай ему кислородом.
Двери лифта разъехались на четвертом этаже. Операционный блок встретил их ослепительным, почти хирургически стерильным светом люминесцентных ламп. Здесь уже кипела жизнь. Анестезиолог Игорь, обычно вальяжный и ироничный, сейчас действовал с пугающей скоростью. Сестры шуршали пакетами, в воздухе разнесся резкий запах антисептика.
— Максим, я готов, — крикнул Игорь, накладывая маску на лицо Анны. — Ввожу пропофол. Десять секунд — и она спит.
— Оля, мыть меня, быстро! — Корсаков не мог отойти к раковине. Акушерка лила антисептик прямо ему на свободную левую руку, помогая натянуть стерильную перчатку.
Правая рука Максима всё еще оставалась внутри роженицы, под простыней, удерживая жизнь на весу. Мышцы горели адским пламенем, спину ломало. Прошло ровно три минуты с момента катастрофы.
— Пациентка в наркозе, — доложил анестезиолог.
В этот момент в операционную ворвался второй хирург, на ходу завязывая тесемки халата. Конвейер спасения работал без сбоев.
— Смена рук! — скомандовал Максим. Второй врач подлез под операционное белье, перехватывая головку плода снизу, освобождая Корсакова.
Максим выдернул затекшую, онемевшую правую руку. Пальцы скрючились, их пришлось разжимать силой. Но времени на отдых не было. Три секунды на обработку.
— Скальпель!
Время сжалось до размеров лезвия. Латеральный разрез кожи, подкожка, апоневроз. Максим работал на мышечной памяти, накопленной за тысячи часов в этих стенах. Хирургия — это не творчество, это геометрия и автоматизм. Мышцы матки раздвинуты тупым способом. Околоплодные воды с хлопьями хлынули на операционное белье.
Максим запустил руку в полость матки, нащупал ножку плода. Осторожный поворот. Извлечение.
В операционной повисла оглушительная, давящая тишина. Все замерли, глядя на маленькое, синюшное тельце. Пуповина была обвита вокруг шеи, а злополучная петля, из-за которой всё началось, безжизненно свисала. Ребенок не дышал. Ручки и ножки плетями свисали вниз.
Максим быстро перерезал пуповину и передал младенца реаниматологу.
— Время? — спросил он, приступая к отделению плаценты.
— Три двадцать одна, — тихо ответила операционная сестра. С момента обнаружения патологии прошло шесть минут.
Реаниматолог на секунду закрыл собой крошечный столик с подогревом. Послышался шорох отсасывающего катетера, ритмичные щелчки аппарата ИВЛ. Максим зашивал матку, накладывая аккуратные, плотные узлы, но всё его внимание было приковано к соседнему углу комнаты. Внутренний голос, минуту назад призывавший к хладнокровию, сейчас умолял: Ну же, малыш. Дыши. Мы успели. Мы всё сделали правильно.
Прошло еще тридцать секунд, показавшихся вечностью.
И вдруг операционную прорезал тонкий, хриплый, но невероятно упрямый крик. Сначала несмелый, а затем перешедший в полноценный, здоровый плач новорожденного человека.
Реаниматолог повернулся, на его лице над маской светились уставшие глаза:
— Семь по Апгар. Парень, четыре триста. Закричал сам на первой минуте реанимации. Кислородного голодания мозг избежать успел.
Максим выдохнул. Напряжение, державшее его тело в железных тисках последние семь минут, сдулось, оставив лишь легкую дрожь в коленях. Он аккуратно наложил последний шов на кожу Анны, проверяя гемостаз. Всё было сухо. Матка сократилась, кровотечения нет.
Он отошел от операционного стола, стянул окровавленные перчатки и бросил их в бак для отходов. Руки всё еще немного подрагивали от переизбытка адреналина.
Выйдя в пустой, прохладный коридор, Максим посмотрел на настенные часы. Было 03:32. Прошло меньше двадцати минут с того момента, как он мирно пил кофе в ординаторской. Для всего остального мира эта ночь осталась прежней — тихой, сонной и темной. Но здесь, за закрытыми дверями шлюза, только что завершилась тихая война, где ставкой была человеческая жизнь. И в этот раз они победили.