Когда большевики взяли власть в октябре 1917 года, никакого вопроса со столицей не стояло.
Правительство осталось там, где привыкло, в Смольном институте в Петрограде. Сюда сходились все нити управления страной, здесь сидели министерства и ведомства, и город 2 столетия привычно считался сердцем России.
Но уже через 3 месяца выяснилось, что сердце это бьётся в очень неудобном месте.
Петроград стоял на самом краю новой страны, у залива и почти у границы. Защищать город на берегу, на отшибе, без глубины за спиной было тяжело, а потерять такую столицу проще простого.
К тому же под боком, через близкую финскую границу, шла своя гражданская война, и оттуда до окраин Петрограда конница могла дойти за день.
В феврале 1918 г. переговоры с немцами в Брест-Литовске сорвались, и началось наступление по всему фронту. Наступали не сплошной линией, а маленькими подвижными группами.
Такой отряд садился в эшелон, доезжал до станции, занимал её и по той же колее катил к следующей. За день они покрывали десятки километров, потому что отпора почти не встречали.
За считаные дни пали Минск, Полоцк, Двинск. 24 февраля заняли Псков, а это уже около 260 километров от Петрограда.
В начале марта взяли Нарву, и до столицы оставалось около 150 километров, по тем меркам всего пара дней хода.
3 марта советская делегация подписала Брестский мир, который сам Ленин называл похабным.
Угроза, которой не было
Только немцы Петроград штурмовать не собирались. Главная война для них шла на западе, против англичан и французов, а после того как весной 1917 г. в неё вступили США, рейху требовались все силы до последней дивизии для решающего наступления во Франции, которое готовили на лето 1918 года.
В мемуарах Людендорфа, фактически второго человека в германском штабе, о захвате Петрограда нет ни строчки. Февральский рывок был не попыткой добить, а способом надавить, чтобы большевики наконец подписали мир.
Ленин это понимал и сам. Понимал он и то, что кайзеровской Германии в любом случае осталось от силы год, после чего она рухнет.
Немецкая опасность была настоящей ровно настолько, чтобы стать удобным объяснением. На неё можно было свалить переезд, назвать его временной мерой на время войны и не объяснять публике подлинных, куда менее лестных причин.
Город, которому не на кого было опереться
Когда власть в феврале кинула клич собирать защитников города, на него откликнулось чуть больше 10 тысяч рабочих. Для громадного города этого не хватало даже близко.
К пустым казармам добавился голод. Петроград целиком жил на привозном хлебе, а возить стало нечем и неоткуда. Морской путь перекрыли минные поля, железная дорога работала рывками, хлебные губернии оказались отрезаны.
Хлеба по карточке выдавали осьмушку фунта, около 50 гр. в день, да и того в лавках часто не было. Горожане начали есть лошадей, а следом по улицам пошёл тиф.
Сильнее голода власть пугала ненадёжность города изнутри. Старые чиновники, оставшиеся с царских времён, новых комиссаров слушать не желали, и порой ради выполнения простого распоряжения из Смольного приходилось высылать вооружённый отряд.
В Москве была надежда, что местное чиновничество, польстившись на столичные должности, окажется сговорчивее.
Балтийские матросы, ещё недавно приведшие большевиков наверх, левели быстрее самих большевиков и всё охотнее слушали анархистов.
Аврора уже однажды вошла в Неву и держала на прицеле Зимний. Кто мог поручиться, что Кронштадт не повторит этот приём, нацелившись теперь на Смольный? К этому добавился разгон Учредительного собрания, всколыхнувший улицу.
Чем приглянулась Москва
Москва закрывала почти все эти бреши разом. Лежала она в глубине страны, далеко от любой границы, и подобраться к ней с налёта, как к Пскову, было невозможно. Чтобы дойти до неё, противнику пришлось бы перемолоть пол-России.
К центральному положению прилагался железнодорожный узел, крупнейший в бывшей империи. От Москвы во все стороны расходилось больше 10 линий, и управлять огромной разорванной страной, сидя на этом перекрёстке, было куда сподручнее, чем с края у залива.
И стоял в Москве готовый укреплённый центр власти, Кремль. Старая крепость в самой середине города как нельзя лучше годилась под резиденцию, которую можно держать под охраной и не пускать внутрь посторонних.
В отличие от Петрограда, Москва не тянула за собой шлейф царской столицы, зато быстро начинала ассоциироваться с новой властью.
Сама мысль перебраться в Москву родилась не у большевиков. О разгрузке столицы думало ещё царское правительство летом 1915 г., когда фронт опасно придвинулся.
Осенью 1917 г. переехать собиралось Временное правительство, и тогда большевики же первыми и обозвали это бегством с боевого поста. Спустя несколько месяцев им пришлось сделать ровно то, за что они недавно бранили предшественников.
Тихий отъезд с заброшенной площадки
Согласия в верхушке не было. Ленина поддерживал Троцкий, а против выступали Зиновьев и Луначарский, для которых Смольный и Петроград были живым символом революции.
Ленин такой сентиментальности не разделял и в середине февраля наложил на доклад о переезде короткую резолюцию о согласии.
Готовить операцию поручили братьям Бонч-Бруевичам. Старший, бывший царский генерал, отвечал за военную часть, младший, управляющий делами Совнаркома, за всё остальное.
И первым делом они занялись маскировкой, потому что эсеры и анархисты могли использовать переезд, чтобы разом покончить со всем правительством, едущим, по сути, одним поездом.
Представители профсоюза железнодорожников сами пришли к младшему Бонч-Бруевичу узнать, верно ли, что власть собирается бежать в Москву. Тот слух подтвердил, но увёл в ложную сторону, мол, бежим, только не в Москву, а подальше, к Волге.
Железнодорожники с большим энтузиазмом взялись чертить планы и под большим секретом разнесли эту версию чуть ли не по всему городу. На допросах боевики левых эсеров потом признались, что подрыв поездов с правительством и правда замышляли, но из-за вороха противоречивых слухов так и не разобрали, когда и каким путём те пойдут, и от затеи отступились.
Настоящий поезд, литерный номер 4001, собрали не на вокзале, а на Цветочной площадке, заброшенной товарной точке за Московской заставой, в стороне от пассажирских путей.
Параллельно в печати глава ВЧК Дзержинский назвал слухи о переносе столицы беспочвенными, а официально готовили лишь отъезд делегатов на съезд Советов в Москву.
Вечером 10 марта Ленин вышел из Смольного, который для виду освещали как обычно, и, садясь в машину, заметил, что петроградский период работы центральной власти кончается и неизвестно, что скажет московский.
Состав ушёл около 10 вечера, с зашторенными окнами и погашенным светом, который включили только на главном пути. В Москву прибыли вечером 11 марта.
"Временно", которое осталось навсегда
16 марта 1918 г. переезд задним числом утвердил Съезд Советов, и для многих делегатов это стало новостью. В резолюции так и стояло слово временно, столица переносится в Москву лишь до перемены тех условий, что сложились вокруг Петрограда. Никто не объявлял разрыв с городом на Неве окончательным.
Условия со временем менялись, война кончилась, но обратно правительство так и не собралось. Угроза городу у границы никуда не делась и потом.
Москва же быстро срослась с новой властью, и в 1922 году, с образованием Советского Союза, её закрепили столицей уже без всякого "временно".