Заглушил я мотор — и из машины не вышел. Сидел, ключ из зажигания не вынул, держался за руль и смотрел.
Два дня назад, когда я в Тамбов уезжал, тут стояла стена. Пшеница в пояс, тугая, зелёная, в самый налив пошла. А сейчас передо мной лежала падаль. Вся, от лесополосы до лесополосы — бурая, прибитая к земле, как будто кипятком ошпарили да так и кинули.
Меня Захаром зовут, Ильичом по-уличному. Пятьдесят восемь, фермер, тут же родился, тут и помру. Руки вот эти от земли не отмываются — въелась она, чёрная, под ногти. Всякое за жизнь видал. Такого — нет.
Вы садитесь, в общем. Расскажу, как было, без утайки — будто мы с вами на моей кухне за столом. И черканите в комментариях, из какого города или села читаете: кто отзовётся, у того, говорят, картошка дважды родит. Бабка одна проверяла.
А дальше — слушайте. Потому что то, что было дальше, у нормального человека в голове не помещается.
Я ведь в область не гулять ездил. В банке был, отсрочку вымаливал. Сидит управляющий в галстуке, бумажки перебирает:
— Захар Ильич, ну вы поймите. Второй год цена на зерно валится, у вас погодные риски. Кредитовать вас — это в трубу.
— Да ты на урожай погляди! — говорю. — Я на семенах не жался, на химии не жался, последнее в землю всадил. Этот хлеб всё закроет.
Головой качает. И к инвесторам потом ездил, к бывшим компаньонам. Все по плечу хлопают: держись, Ильич. А как до денег — глаза в сторону.
Два года, ёлки зелёные. То сушь всё спалит, то заливает так, что комбайн в поле тонет. Влезли мы с Ниной в долги, как в болото. Перезаняли у всех. Я ночами не спал — лежал и в уме считал: тут отдать, там перехватить. А долг всё пухнет.
Этот урожай был не урожай. Это был последний патрон. Один.
Оттолкнулся я от капота, пошёл в поле. Сапог по мёртвым колосьям хрустит. И не хлебом пахнет — химией, кислятиной едкой. Сорвал колосок, размял в ладони — а он в труху, в пыль. Пустой.
Тут меня и подломило. Сел я на колени прямо в эту отраву и завыл. По-бабьи, в голос. Не помню, когда последний раз плакал — может, как батьку хоронил. А тут сижу посреди своего мёртвого поля, пятьдесят восемь лет мужику, и реву.
И вдруг как обожгло: Нина.
Я вскочил. Глянул на дом — а там тихо. Вот это и было самое страшное. Двор у нас живой всегда: куры орут, Нинка кастрюлями гремит, радио бубнит. А тут — как на погосте. И Полкан не несётся навстречу, не гавкает. Будка пустая.
— Нина! — кричу. И к дому.
В кухне — никого. На столе завтрак недоеденный, чай в кружке остыл. В спальне кровать с утра застелена. Нету.
Выскочил во двор — и слышу. Тихо-тихо, будто мышь скребётся. Из старого сарая, где инструмент держим. Стук. Слабый такой, отчаянный.
— Нина! Отойди от двери! — Я плечом в неё. Раз. Другой. Старое дерево трещит, а держит. И я уж не помню, как — бил, пока она не вылетела вместе со щепой.
В темноте, на мешках со старым зерном, лежала моя Нина. Серая, волосы дыбом, лицо в грязи и в слезах. Смотрит на меня и слова сказать не может, только губы трясутся.
Подхватил я её — лёгкая, как кутёнок. Вынес на крыльцо, посадил к себе на колени, сбегал за водой. Пьёт жадно, захлёбывается.
— Кто, Нина? Кто это сделал?
Отдышалась. Подняла на меня глаза — а в них не страх даже. Ужас.
— Захар, прости… Я не смогла его остановить.
— Кого, родная?
— Гришку. Я ещё со вчера видела, что он чего-то у трактора крутит. Канистры таскает. А ты ж говорил — всё хорошо… Я выбежала, кричу: «Гриша, перестань, окстись!» А он меня толкнул. Я упала. Он схватил, в сарай затащил и запер.
Уткнулась мне в грудь и заревела в голос.
А я сижу будто из камня. Гришка. Тракторист наш. Шесть лет за одним столом с нами ел. Шесть лет я ему верил, как себе.
Взял я её за руку — а на запястье синяк, тёмный, где он её держал. И во мне что-то перевернулось.
— Иди в дом, умойся, — голос у меня чужой стал, сиплый. — Я к нему.
Она в рукав вцепилась:
— Не ходи! Он не в себе. Покалечит тебя.
— Не покалечит. Трус он, Нина. Только трусы с пшеницей воюют да баб по сараям запирают.
Жил Гришка тут же, через три улицы. Я не бежал — шёл. Быстро, твёрдо. И одно в башке стучало: за что? Шесть лет человек был как родня. Технику вместе чинили, в страду ночами в поле спали. Я ему сам занимал, когда у него пусто. Знал, что жена его, Люба, болеет — три года уже, тяжело. Сочувствовал, помогал чем мог.
Дом его стоит тихий, занавески задёрнуты. Калитка заперта. Перемахнул я забор, заколотил в дверь:
— Гриша! Открывай! Я знаю, что ты тут!
Тишина. Такая же, как на поле моём.
Обошёл — пусто. В сарае пусто. Белья на верёвке нет. Сбежал.
Пошёл я к бабе Шуре. Она на лавочке весь день сидит, про всех всё знает.
— Тёть Шур, Гришку не видала?
Прищурилась.
— А чего тебе, Ильич? Видала, как же. С утреца, часов в девять. Вышел с сумкой, сам серый весь, на автобус потопал. Я ему: «Гриш, куды собрался?» А он рукой махнул: «В больницу, тёть Шур». Ну я и отстала — жёнка ж у него помирает, касатик.
В больницу. С сумкой. Что-то у меня не сходилось.
Вернулся домой. Нина уже за столом сидит, руки на клеёнке сложила, в одну точку смотрит.
— Уехал, — говорю. — Будто в больницу, к Любе.
— Не верю, — качает головой. — Врёт он.
Набрал я его номер с кнопочного своего. Гудки идут — никто не берёт. Потом и вовсе: «аппарат абонента выключен». Сбежал, значит. Точно.
— Толе надо звонить, — сказал я.
Толя — друг мой, единственный. Мы с ним ещё в армии служили. Мужик крепкий, спокойный, не то что я, холерик. Приехал на своём «уазике» через четверть часа. Глянул на меня, на Нину, на поле. Кепку снял, затылок почесал.
— Ну дела, — только и выдал.
Подошёл, колоски размял, понюхал.
— Гербицид сплошняком. И не пожалел — лил от души, чтоб наверняка. Это не промах, Ильич. Это с умыслом.
— Знаю. Это Гришка.
Толя лицом потемнел.
— Значит, так. Первое — полиция. Второе — агронома из управления, ущерб зафиксировать. Это уголовка, Захар.
Полиция наша приползла через два часа. Молоденький участковый, лейтенант, зевает, протокол пишет.
— Значит, со слов ваших, гражданин этот, Григорий… А мотив у него какой?
— Да откуда я знаю мотив! — взорвался я. — У меня поле сожгли, жену в сарай заперли! Вы его ищите!
— Будем разбираться. Только вы поймите, Захар Ильич, — глядит на меня устало, — у нас в районе и без вашей пшеницы дел хватает. Он же никого не убил.
Я думал, прибью его прямо на крыльце. Толя за локоть удержал.
Агроном пробы взял, языком поцокал: перепахивать, говорит, не один раз, ущерб огромный. И уехали все. Машина за поворот скрылась — и остались мы с Ниной на той самой лавке, что я сорок лет назад сам сколотил, когда мы только поженились.
Сидели и молчали.
Знаете, мы за сорок лет всякого хлебнули. И засухи, и морозы, и безденежье. Но то — стихия. Честная драка: либо ты её, либо она тебя. А тут — другое. Тут подлость. Кто-то взял и холодно, расчётливо, дело всей нашей жизни вытравил. И — за что?
Два дня прошло. От полиции тихо. А на третий вечер зазвонил мобильный. Нина принесла. На экранчике — «Олег». Сын.
Живёт он в городе, риелтор. Вырос на ферме — а как вырос, сбежал. Стыдился. «От вас навозом пахнет», — говорил. Больно было слышать, да что поделать.
— Да, Олег.
Голос у него заботливый. Слишком. Как у докторов, когда плохое сообщают.
— Пап, привет. Вы там как, в порядке? Мне слухи дошли — будто у вас несчастье с урожаем.
— Откуда дошли?
— Ну пап, земля слухами полнится. Клиент сказал, у него родня в районе. Правда, что ли?
— Правда. Сожгли нам поле.
Он помолчал. А потом выдал такое, от чего у меня внутри похолодело.
— Пап, это ужас, я сочувствую… Но, может, это знак, а? Может, пора остановиться? Вы немолодые уже, зачем вам эта каторга. Тут как раз агрохолдинг в район заходит, «АгроИнвест», землёй интересуется. Дают хорошую цену, рыночную. Зафиксируете убыток, продадите, пока берут. Я вам в городе квартиру рядом с собой подберу. Будете отдыхать по-человечески.
Говорит быстро, гладко — так риелторы тараторят, когда сделку закрыть спешат.
И — понимаете — он не спросил. Ни «как мама». Ни «кто это сделал». Ни «помощь нужна?». Сразу — про продажу.
— Не сейчас, Олег, — сказал я как мог твёрдо. — Подумаем. У нас тут дела.
— Пап, ну что там думать? Такого шанса не будет!
— Я сказал — не сейчас. — И отбой.
Глянул на Нину. Она смотрит испуганно.
— Чего хотел?
— Чтоб продали всё, — буркнул я и отвернулся.
И мысль, дикая, поганая, какую я гнал от себя, как поганку в чистом лесу, — начала прорастать. Что сын… что Олег как-то с этим связан. Я гнал её. А она возвращалась.
Ничего я Нине не сказал. Что я ей скажу? «Мне кажется, наш сын — мразь»? «Наш Олежка, которого ты до сих пор Олежкой зовёшь, может, и есть тот, кто тебя в сарай засунул»? Язык не повернулся.
Легли мы спать — впервые за сорок лет как чужие. Каждый в потолок, каждый о своём.
А назавтра принесла новость баба Шура. Зашла на крыльцо, на мёртвую пшеницу перекрестилась.
— Горе-то какое, Ильич, Нинуш… У Гришки-то Люба померла. Звонили из районной. Отмучилась.
Нина ахнула, лицо руками закрыла, тихо заплакала.
А я стою и не знаю, что чувствовать. С одной стороны — он мне жизнь спалил. А с другой — у мужика жена умерла, которую он до одури любил. Три года не жил — маялся. Дом заложил, машину продал, всё на лекарства спустил. Не помогло.
И тут у меня в голове щёлкнуло. Месяц назад приходил он. Мялся, глаза прятал:
— Захар, дай взаймы крупно. В городе сказали — есть операция, есть шанс. Дорого, но шанс.
А я сам без копейки сидел, в долгах по горло. Развёл руками:
— Гриша, рад бы. Сам видишь.
Кивнул он, ссутулился и ушёл. И забыл я про тот разговор.
А теперь стою и понимаю: вот он, мотив. Отчаяние. Деньги нужны были срочно и много. Те, которых у меня не было — а у кого-то были.
— Похороны послезавтра, — сказала баба Шура. — На нашем кладбище.
Ушла она. Нина взяла меня за руку:
— Захар. Надо пойти.
— Куда? К нему?
— Не к нему. К ней. К Любе. Она-то ни в чём не виновата. Люди ж мы.
Сжал я зубы. Идти к жене того, кто меня разорил, в глаза ему смотреть… Но права она. Люди.
В день похорон вся деревня у церкви. Серо, морось мелкая, противная. Подошли мы с Ниной — разговоры стихли. Кто с жалостью смотрит, кто с любопытством. Все уж знали, что у нас стряслось. И все знали кто.
Гришку я сразу увидал. Стоит у гроба один. Маленький, согнутый, почерневший. Не плачет — в одну точку смотрит, на восковое лицо Любы.
Отпели быстро. Понесли на кладбище. Бросили по горсти земли. Народ разошёлся, по плечу его похлопали, слова дежурные сказали. Остались только мы с Ниной да он.
— Пойдём, Захар, — потянула меня Нина.
— Иди к машине. Я должен с ним поговорить.
Посмотрела на меня с мольбой — но ушла. Знает: если я решил, не отступлю.
Подошёл я к нему со спины. Он не обернулся, хоть и слышал. Встал я рядом. Молчим. Минуту, может, десять — не знаю. Ворона где-то каркнула. И вся злость, что кипела во мне, пока я шёл, вдруг ушла, как вода в сухой песок. Осталась тяжесть.
Он заговорил первый. Голос мёртвый.
— Я твой хлеб извёл, Захар.
Не «Ильич». «Захар». Будто чужие.
— Знаю, — говорю так же тихо. — За что, Гриша?
Повернул он голову — медленно, будто шея не слушается. Глаза красные, опухшие, страшные.
— Деньги нужны были. На Любу. Дом продал — а не хватило. Сказали: есть операция, есть шанс. Я не мог смотреть, как она уходит. Не мог.
— Я бы помог, — говорю. — Ты ж знаешь. Попросил бы — придумали бы.
Он криво усмехнулся:
— Помог. Ты сам еле дышишь, в долгах. Откуда у тебя? Я ж заходил — у тебя пусто было. А мне надо было вчера. Понимаешь? Вчера.
Замолчал. Потом:
— Олег приехал. Две недели как.
И вот тут у меня всё внутри встало. Я даже дышать перестал.
— Вечером, на машине своей, прямо во двор. Я как раз от Любы вернулся, никакой. А он чистенький такой, городской. Поглядел на сарай мой, на меня. И — семьсот тысяч. Наличными. Сразу.
— …
— «Родители, — говорит, — старые, упрямые, ферму продавать не хотят. А им же в городе лучше будет. Надо подтолкнуть, чтоб отчаялись. Уничтожь урожай, дядь Гриш. Под корень, чтоб ни колоска. Они и сдадутся».
Кладбище поплыло у меня перед глазами. Кресты, деревья, серое небо — всё в одну кашу. Я за оградку соседней могилы ухватился, чтоб не сесть.
— Я отказался, — шептал Гришка. — «Лёш, ты что, это ж хлеб». А он смеётся. Руку мне на плечо: «Семьсот тысяч, дядь Гриш. Прямо сейчас. На операцию твоей Любе. Или так и будешь смотреть, как она заживо гниёт, пока чужой хлеб стережёшь?» Он всё про меня знал. Всё.
Он поднял на меня глаза.
— Я согласился, Захар. Взял деньги. В ту ночь в город съездил, химию купил. Ждал, пока ты уедешь. Он позвонил — сказал, уехал ты. А ещё сказал: «Если мать мешать будет — закрой её где-нибудь». Я не хотел. Нина выбежала, кричать стала, канистры увидала… Я её толкнул, запер. Прости меня, Захар.
И рухнул он на колени, прямо в мокрую глину, у самой могилы. В полы пальто моего вцепился, лицом в живот — и завыл.
— Не помогли деньги. Люба померла раньше, чем я с врачами договорился. Померла. А я твою жизнь извёл. Я всё подпишу. Пусть сажают. Мне теперь всё равно.
Он выл, а я стоял над ним столбом. И смотрел поверх его головы — туда, где за деревьями виднелось моё чёрное поле. Одно слово в башке билось, как маятник: Олег.
Не помню, как отцепил его руки. Как пошёл. Меж могил, на оградки натыкаясь.
В машине Нина вскрикнула:
— Захар, на тебе лица нет! Что?
— Домой, — выдавил я. — Вези.
Всю дорогу она что-то спрашивала. Я не слышал. Смотрел на серую дорогу.
У дома вышел из машины.
— Нина.
Она замерла — голос у меня был такой, какого она не слыхала.
— Это Олег. Он заплатил Гришке. Он велел поле сжечь. Он велел тебя запереть.
Она не закричала. Медленно, как во сне, прислонилась спиной к машине, лицо ладонями закрыла. И стояла так, молча, вся вздрагивая.
А я пошёл в дом. Взял телефон. Нашёл номер.
Пошли гудки. Раз, другой. Взял.
— Да, пап, слушаю. — Бодрый, деловой, с этой его городской интонацией. — Что-то случилось? Я на встрече.
Я помолчал. Собрал свой голос в кулак.
— Сын. Приезжай домой. Поговорить надо.
— Пап, я не могу сейчас, у меня сделки. С мамой всё нормально?
— Приезжай, — сказал я негромко. Но так, что стекло, кажется, дрогнуло. — Важная новость. Мы с матерью ждём.
Он что-то почуял. Сбавил тон.
— Хорошо. Завтра к вечеру вырвусь.
— Ждём.
Назавтра не знаю, как мы и день прожили. Не день — вязкая серая муть. Молчали. Нина чаю налила, села напротив. И я в её глазах видел: что-то в ней умерло. Та часть, что за него, за Олежку, отвечала, — почернела и осыпалась.
Я вышел в поле. По отраве, по пеплу, что был моей надеждой. Наклонился и голыми руками зачерпнул горсть мёртвой, ядом воняющей пшеницы. Сунул в карман куртки.
А Нина под вечер вдруг встала к плите. Жарит, варит.
— Зачем, Нина? Не надо.
Повернулась. Лицо как маска, серое, ровное.
— Надо, Захар. Сын едет. Покормить надо.
И от этого «надо покормить» у меня по хребту продрало.
Накрыла она в большой комнате. Тарелки, вилки. Я достал из серванта беленькую, что для особого случая держал. Три гранёных стакана.
А потом взял парадное блюдо — белое, с синей каёмкой, мы из него на праздники едим. Высыпал на него ту горсть мёртвой пшеницы. Сверху — крышкой, такой же белой. Поставил в центр стола.
Нина поглядела. Перекрестилась мелко-мелко. И села в угол на диван, сжалась, как замёрзшая птица.
Олег приехал, когда стемнело. Зашуршал гравий под колёсами. Шаги по крыльцу — быстрые, городские.
— Ма, па, вы где? Что стряслось-то?
Вошёл. В чистых ботинках, в модной куртке, городом и одеколоном пахнет. Огляделся: я за столом с каменным лицом, мать в углу тенью, на столе водка и одно накрытое блюдо. И улыбка с него сползла.
— Что случилось? Мам, ты чего?
Нина к стене отвернулась.
— Садись, Олег, — сказал я. — Приехал — садись. Поужинаем.
— Пап, да я не голодный. Вы скажите…
— Сядь.
Сел он на краешек. Я разлил водку по трём стаканам, подвинул ему.
— Ну. Помянем.
— Кого помянуть-то?.. Пап, ты чего?
Я кивнул на блюдо:
— Открой.
— Что это?
— Ужин. Твой ужин, Олег. Ты его заслужил. Открывай.
Он смотрел то на меня, то на крышку. Медленно протянул руку. Пальцы дрожат. Взялся за ручку, поднял.
На белом фаянсе лежала она. Горстка выжженной, жёлтой, ядом пахнущей пшеницы.
И я видел, как с его лица сходит краска. Стал он белее стены. Смотрит — и доходит до него. Медленно, страшно, до самого нутра.
Поднял на меня глаза.
— Гришка всё рассказал, — сказал я. — После похорон своей Любы. Кто заплатил. Кто велел хлеб извести. Кто велел мать запереть, если мешать будет.
Это «запереть мать» я особо выделил. Чтоб как плетью.
— Пап, я… ты не так понял. Я ж вам помочь хотел. По-честному. Чтоб вы отдохнули, чтоб…
Я не закричал. Я просто со всей силы ударил ладонью по столу. Стаканы подскочили, водка плеснулась.
— Не смей, — проговорил я тихо. И от этой тишины ему стало страшнее, чем от крика. — Не смей рот раскрывать. Помочь он хотел. Спалив наш последний хлеб. Заперев родную мать в сарае. Она там могла со страху богу душу отдать.
Он вжался в стул. А Нина из угла подошла — руку мне на плечо. Не его защитить. Меня удержать.
Я выдохнул. Сел ровно.
— Помочь, говоришь. Ну давай про твою помощь. «АгроИнвест». Сколько тебе с продажи нашей земли причиталось?
Он в стол смотрел, на пшеницу.
— Сколько?! — не выдержал я.
— Десять процентов, — прошептал.
Десять процентов. За поле. За мать в сарае. Я взял стакан, выпил залпом. Огнём прокатилось — а я и не почуял.
— Слушай сюда, Олег. Повторять не буду. Два у тебя варианта.
Он поднял на меня красные глаза.
— Первый. Я сейчас иду к телефону, звоню участковому. Привожу Гришку. Он даёт показания, всё подписывает — ему терять нечего. Умышленное уничтожение в крупном размере. Сговор. Незаконное лишение свободы — за мать. Это тюрьма, Олег. Ты заказчик, с тебя и спрос больше. У Гришки жена помирала. А у тебя что было? Жадность.
Он молчал, губы тряслись.
— Второй. Ты остаёшься. И отрабатываешь у нас каждую копейку, что мы потеряли из-за твоей «помощи». Каждый сожжённый колос. Живёшь в своей старой комнате, работаешь без зарплаты, ешь что мы едим, носишь что дам. Про город свой, про сделки — забудь. Пока я не скажу, что долг отдан. Если вообще когда-нибудь скажу.
Вот тут, пока вам рассказываю, спросить вас хочу. Правильно я сделал? Или закону надо было отдать — пусть бы государство решало? Я до сих пор не знаю. Тогда не знал и сейчас не знаю.
Он голову опустил так, что подбородком груди коснулся.
— Папа…
— Я тебе не папа, — оборвал я. — Папу ты вместе с полем сжёг.
И тут Нина. Тихая моя Нина. Встала, подошла к нему вплотную. На меня не глядит — на него.
— Я тебя родила, — сказала ровно. И в мёртвой тишине это как выстрел. — Ночей не спала, когда у тебя зубы резались. А ты хотел, чтоб я в том сарае… за деньги.
Не плачет. Говорит ровно. И это страшнее любых слёз. Протянула руку, коснулась его волос — легко, как маленькому. И так же медленно убрала.
— Может, когда-нибудь и прощу. Как человек. Но сейчас глядеть на тебя не могу. Чужой ты мне.
Повернулась и вышла.
А он сгорбился, и с плеч его будто слетело всё это городское, наносное. Уткнулся лицом в стол, рядом с проклятой пшеницей, и заплакал по-детски, в голос. А я смотрел и жалости не чувствовал. Совсем.
— Я буду работать, — прошептал он. И будто приговор себе подписал.
— Завтра в шесть, — сказал я. — Понял?
Он кивнул, не поднимая головы.
И вот так потекла наша жизнь. День за днём.
С Гришкой я не написал заявления. Участковый руками развёл: посадишь — ущерб тебе из тюрьмы не вернёт. И стал Гришка отрабатывать у меня — рядом с тем, кто ему за предательство заплатил. Два должника на одном поле.
Первым делом я Олега в старый коровник поставил — навоз вывозить, слежавшийся в камень. Вилы, тачка, к вечеру чтоб до земли. Городские его руки в кровь стёрлись, волдыри полопались. А потом загрубели, коркой взялись, как у меня.
Нина ставила ему миску и не глядела. Кормила, как пса во дворе, — чтоб не сдох. А он ел, глаза опустив. Один раз попробовал: «Мам, прости». Она половник в руке замерла, посмотрела на него долго, не мигая — а в глазах ни злости, ни прощения. Пусто. Налила ему супу, поставила резко — плеснулось через край — и молча вышла.
Тяжелее всех ей было. Я-то в работе, в этом во всём. А она с ним дома. Стирала его вонючую одежду. И глядела на него, когда думала, что не вижу. Любила. Всё равно любила. И себя за это поедом ела.
Прошла зима. Весной вышли мы на то самое поле. Перепахали глубоко, несколько раз. Посеяли не пшеницу — травы, что яд из земли тянут.
И снова пришла осень. Тихая, золотая. И на мёртвом поле взошла зелень, густая. Земля ожила. А на других наших полях, куда яд не дошёл, родился хлеб. Небогатый — но свой, честный. Олег работал рядом со мной, помощником на комбайне. Молчали. За весь год так толком и не поговорили — не о чем было.
Вчера убрали последнее. Поужинали молча. Олег встал, сказал в пустоту «спасибо» и ушёл к себе. Не лёг — я слышал, как ходит, половицы скрипят.
А мы с Ниной вышли на крыльцо, на ту самую лавку. Ветер тихий, соломой пахнет, дымком. Сидим, за руки держимся.
— Думаешь, — спросила она тихо, кивнув на его окно, — поймёт он когда-нибудь? Понял хоть что?
— Не знаю, Нина. Честно — не знаю. Может, и нет. Только земля честная. Она не мы. Не прощает и не наказывает. Ты ей пот — она тебе хлеб. Ты ей яд — она помирает. Может, чему мы с тобой не сумели его научить — научит земля.
Посидели мы ещё. И пошли в дом. Завтра новый день. И снова в шесть вставать.
Я долго живу и одно понял. Самое страшное — не та беда, что снаружи приходит. Самое страшное — когда яд заводится внутри. В своей семье. В своих детях.
Берегите тех, кто рядом. Найдите сегодня время — поговорите с близкими. Не про дела. Про то, что у них на душе.
А у вас бывало, чтоб родной человек вдруг стал чужим? Как бы вы на моём месте поступили — отдали закону или оставили землю учить? Напишите. Мне правда важно знать.