Ларчик историй

— Пап, ты принял лекарство? Каждый божий день, трижды, по часам. Не «как ты там», не «чего привезти». Только это. Голос у Кости ровный, заученный — будто он не отцу звонит, а ставит галочку в каком-то своём списке. И вот стою я на кухне с белой таблеткой на ладони, смотрю на неё — и до меня доходит. Ясно так, будто опись на свет поднял. Выпью сейчас — и всё. Конец мне. Я в тот день первый раз в жизни соврал родному сыну. Сказал — принял. А сам не принял. И, видать, только тем и спасся. Вы не поверите, но слово «забота» иногда звучит куда страшнее открытой угрозы...

Руки. Я эти руки до сих пор помню — как они вцепились мне в плечи, под лопатки, и поволокли к двери. — Совсем из ума выжил, дед, — сипел мне в затылок Руслан, муж моей старшей. И выталкивал меня за порог. Не из чужого подъезда — из моей квартиры. Четыре комнаты, центр Екатеринбурга, я за неё горбом платил. Да чем я только за неё не платил. Я оказался на лестничной клетке в одних тапках и рубашке. Смотрел на дверь, которую сам когда-то ставил. А Лариса, дочь моя, стояла за спиной у этого Руслана и кивала...

Заглушил я мотор — и из машины не вышел. Сидел, ключ из зажигания не вынул, держался за руль и смотрел. Два дня назад, когда я в Тамбов уезжал, тут стояла стена. Пшеница в пояс, тугая, зелёная, в самый налив пошла. А сейчас передо мной лежала падаль. Вся, от лесополосы до лесополосы — бурая, прибитая к земле, как будто кипятком ошпарили да так и кинули. Меня Захаром зовут, Ильичом по-уличному. Пятьдесят восемь, фермер, тут же родился, тут и помру. Руки вот эти от земли не отмываются — въелась она, чёрная, под ногти...

Визг шин по гравию — я аж присел. Отошёл-то всего на пару шагов в кусты, по нужде. Обернулся — а машина уже разворачивается, пыль столбом. — Костя! — кричу. — Сынок, ты куда?! А он мне под ноги — рюкзак. Брезентовый, заводской ещё, с собой брал. Хлопнула дверца, мотор взвыл, и нет его. Только пыль оседает да кузнечики в степи стрекочут, будто ничего и не было. Двести вёрст от дома. Лесополоса, трасса где-то там, за деревьями. А я посреди этой разбитой колеи — один. Сын. Единственный. Которого я из пипетки выкармливал, по цеху на руках таскал...

Запах газа я теперь чую за версту. Стоит закрыть глаза — и он опять у меня в горле, липкий, холодный. С той ночи и чую. Проснулся я тогда как от тычка под рёбра. Темно, тихо, а в носу — газ. Тоня рядом спит, дышит ровно, ничего не чует. А плита на кухне — я как добрёл, так и обмер. Все четыре конфорки настежь. Все четыре. Шипят в темноту, луна по ним блестит. И не успел я к окну кинуться — в кухню влетели дети. Будто за дверью стояли, ждали. Витька — первый, сразу к форточкам, нараспашку: — Папа!...