— Подушку поправь! И ногу, ногу чуть левее возьми, не видишь, тянет?
Голос Глеба заполнял всю тесную комнату, отражаясь от старых советских обоев.
Рита опустила на пол таз с теплой водой. Послушно взбила тяжелую перьевую подушку, от которой пахло залежалым пухом. Аккуратно подсунула под спину мужа, стараясь ни миллиметром не задеть массивный белый гипс. Эта корка укрывала его правую ногу от самой пятки до середины бедра.
— Аккуратнее можно?
Он недовольно поморщился, отгоняя ее руку, словно назойливую муху.
— Не дрова на складе своем грузишь.
Рита выпрямилась. Стряхнула невидимую пылинку с потертой домашней кофты. Спина после смены ныла так, будто в позвоночник вставили раскаленный прут.
— Суп на тумбочке.
Она кивнула в сторону тарелки.
— Осторожно, тарелка горячая.
Глеб даже не глянул в сторону еды. Шел третий день, как его привезли из травматологии. Неудачное падение на обледенелой лестнице возле шиномонтажки приковало сорокадвухлетнего, вечно активного и шумного мужика к постели. В их тесной двушке. Точнее, в его двушке. Это уточнение всегда висело в воздухе незримым топором.
— Мать звонила?
Он требовательно уставился на жену, нашаривая на смятом одеяле пульт от телевизора.
— Нет.
Рита переставила таз чуть в сторону.
— Я ей утром сообщение отправила, что тебя выписали. Она не ответила.
— Сама ты не ответила!
Глеб возмущенно фыркнул.
— Сейчас сам наберу. Обещала приехать, порядок тут навести. А то ты без меня совсем распустишься. Живешь на всем готовом в моей квартире, еще и лицо недовольное строишь.
Рита пропустила этот укол мимо ушей. За двенадцать лет брака она привыкла к статусу бесплатного приложения к его квадратным метрам. Эту квартиру Глеб унаследовал от бабки, Инессы Львовны. Женщины суровой, подозрительной и до одури боявшейся потерять свое имущество.
Глеб усвоил жизненные уроки бабки намертво. В лихие девяностые Инесса Львовна со скандалом выставила за дверь родного брата. Тот прогорел на торговле, остался на улице и пришел проситься на время в кладовку. Бабка тогда произнесла фразу, которую Глеб впитал с подросткового возраста: «Кровь кровью, а метры свои. Пустишь на порог — отдашь ключи от жизни».
Потом отец Глеба ушел к другой женщине. Мать, Елизавета Павловна, выписала бывшего мужа по суду, оставив его с одним чемоданом. Вся система координат Глеба после этого отлилась в бетоне. Недвижимость была абсолютной властью. Тот, у кого в кармане ключи от входной двери, всегда прав. Квартира — это индульгенция на любое хамство, дурное настроение и лень.
А Рита пришла к нему из облупленного студенческого общежития, с одной спортивной сумкой. И хотя она давно работала старшим кладовщиком на оптовой базе, и половина техники в доме была куплена на ее премии, в глазах мужа она оставалась вечной приживалкой, которой крупно повезло.
Глеб ткнул пальцем в экран смартфона. Намеренно нажал на иконку динамика. Включил громкую связь, чтобы жена слышала, как общаются нормальные, любящие родственники, объединенные одной фамилией.
— Алло, мамуль!
Из динамика донеслось надрывное, почти театральное кряхтение Елизаветы Павловны.
— Глебушка… Ой, сыночка, не могу встать.
Глеб удивленно поднял бровь. Покосился на Риту, которая собирала со стола пустые кружки.
— В смысле не можешь?
Он сел чуть ровнее, поморщившись от боли в бедре.
— Ты же пироги обещала испечь. И утку. Мне тут врач прописал усиленное питание для костей, холодец нужен из говяжьих лыток.
— Давление скачет, спасу нет.
Свекровь запричитала жалобнее, хотя на фоне подозрительно бодро бубнил телевизор. Кто-то в ток-шоу громко выяснял отношения.
— Прям в глазах темнеет, сыночка, стена на стену едет. Ты уж там как-нибудь сам. Вернее, Ритку свою припряги. Она ж у тебя не переломится, молодая еще.
— Мам, мне тут лежать минимум месяц!
Голос Глеба дрогнул. Куда-то исчезла прежняя начальственная интонация, с которой он только что распекал жену.
— Мне помощь нужна. Мыть меня надо, переворачивать. Ритка сменами работает, ее целыми днями дома нет!
— Вот пусть берет отгулы за свой счет!
Тон Елизаветы Павловны вдруг растерял всю болезненность. Стал отчетливым и звенящим, как металлическая струна.
— В твоей квартире живет, прописана, пусть отрабатывает добро! Я тебя, Глеб, одна растила, спину на двух работах надрывала. Свое отпахала.
Она перевела дыхание.
— У меня возраст, мне покой нужен, а не за мужиком здоровым судна таскать. Всё, сыночка, мне лежать надо, сериал начинается. Выздоравливай там.
Короткие гудки ударили по ушам.
Глеб ошарашенно смотрел на погасший дисплей. Он не верил. Просто физически не мог переварить услышанное. Мать, которая всю жизнь внушала ему, что кроме родной крови никому нельзя верить, просто слилась.
Она слилась в тот единственный раз, когда ему реально потребовалась грязная, тяжелая физическая помощь. У Елизаветы Павловны была своя железобетонная правда: она действительно считала, что вырастив сына, купила себе пожизненный билет в беззаботную старость. А все бытовые проблемы теперь — крест невестки.
Рита подошла к серванту. Взяла влажную тряпку и принялась методично протирать стеклянные полки, не оборачиваясь на мужа.
— Что встала?
Выдавил из себя Глеб. Напор в голосе пропал. Осталась только жалкая попытка сохранить лицо хозяина положения.
— Подай воды. Завтраки она тут устраивает.
Рита безропотно налила воду из стеклянного графина. Подошла к кровати. Протянула стакан.
Глеб попытался перехватить его поудобнее левой рукой. Дернулся всем корпусом, на секунду забыв про тяжелый гипс. Центр тяжести сместился, и он не удержал равновесие.
Стакан выскользнул из пальцев.
Ледяная вода щедро выплеснулась прямо на шерстяное одеяло и его серые домашние штаны. Мокрое пятно мгновенно расползлось по ткани.
— Да ёлки-палки!
Он в отчаянии стукнул кулаком по матрасу. Лицо пошло некрасивыми красными пятнами от злости на собственную беспомощность.
Рита отложила тряпку на спинку стула. Не проронив ни слова, стянула с него мокрое покрывало.
— Сейчас сухое принесу.
Она сходила к шифоньеру. Достала чистый флисовый плед. Вернулась к кровати и укрыла мужа, тщательно подоткнув края со стороны больной ноги, чтобы не поддувало от балконной двери.
Глеб напряженно следил за её руками.
В его глазах читалась паника пополам с растерянностью. Он ждал упреков. Ждал злорадной ухмылки. Ждал фразы в духе «ну что, помогли тебе твои квадратные метры?». Как сделал бы сам на её месте, не задумываясь ни на секунду.
— Почему ты не орешь?
Не выдержал он гнетущей атмосферы.
— А надо?
Рита забрала пустой стакан с тумбочки.
— Ну мать вон…
Он запнулся, подыскивая подходящее слово для предательства.
— Слилась. За пять минут открестилась, прикинь? А ты возишься. Могла бы тоже сказать, что у тебя спина болит.
— Ты мой муж, Глеб.
Она не смотрела на него, протирая дно стакана полотенцем для рук.
— Ешь суп, пока не остыл. А то мне на смену собираться через час. Скоро машина за товаром придет.
Она вышла на кухню. Включила воду в раковине на полную мощность, чтобы заглушить его сердитое кряхтение.
Начались самые изматывающие недели в их многолетнем браке.
Глеб оказался невыносимым пациентом. Привыкший контролировать каждый шаг жены и попрекать ее своим жильем, он теперь оказался в полной зависимости от ее рабочих смен. Он бесился. Бесился от невозможности дойти до туалета без посторонней помощи. Когда Рита уходила на базу, он часами лежал в тишине, пялясь в потрескавшуюся побелку на потолке.
Первое время он отчаянно пытался держать марку хозяина. Требовал подать ужин немедленно, ругался из-за пересоленной гречки, возмущался, что она слишком громко хлопает дверцами кухонного гарнитура.
Но однажды вечером все сломалось.
Рита вернулась с тяжелой двенадцатичасовой смены. На улице лил мерзкий ноябрьский дождь. Она уронила связку ключей на пол в прихожей, не удержав их замерзшими пальцами.
— Я тут пытаюсь уснуть, а ты грохочешь, как слон в посудной лавке!
Заорал Глеб из спальни.
Рита остановилась в дверном проеме. Под глазами залегли почти черные круги от недосыпа. Волосы растрепались. Она смотрела на него тяжело, прямо и пугающе спокойно.
— Глеб.
Слова падали тяжело, как камни.
— Я встала в пять утра. Я перетаскала за день полторы тонны коробок с консервами. Я зашла в аптеку за твоими мазями, сварила тебе бульон. И сейчас буду менять тебе белье.
Она сделала шаг в комнату.
— Если ты скажешь еще хоть одно кривое слово про то, как я хожу в этой квартире, я соберу вещи и уеду к брату. А ты будешь лежать здесь один.
Она обвела взглядом старые обои.
— В своей прекрасной, собственной двушке. Ты меня понял?
Глеб открыл было рот, чтобы по привычке рявкнуть и напомнить, чья это территория. Чей тут бетон и кто кому должен. Но слова застряли в горле.
Он посмотрел на её осунувшееся, серое от усталости лицо. Перевел взгляд на свои ноги, одна из которых выглядела как бесполезное бревно в белом панцире. И вдруг до него дошло. Никакие документы на право собственности не принесут ему стакан воды. Бетонные стены не вынесут судно.
— Понял.
Буркнул он и отвернулся к стене.
Больше скандалов не было. Словно из надувного шара выпустили весь спертый воздух.
Елизавета Павловна объявилась только через полтора месяца.
Приехала в субботу утром, без звонка. Вплыла в коридор, шурша объемным пуховиком. Привезла целлофановый пакет самых дешевых, битых яблок и банку прошлогоднего засахаренного варенья.
Рита как раз меняла наволочки в спальне, когда свекровь возникла на пороге комнаты.
— Ой, батюшки!
Всплеснула руками Елизавета Павловна, театрально хватаясь за область сердца.
— Глебушка, на кого ж ты похож! Исхудал весь, осунулся! Одни скулы торчат.
Она брезгливо покосилась на невестку.
— А пыли-то, пыли на шкафах! Чем ты вообще занимаешься? Мужик больной лежит, а у тебя по углам перекати-поле летает. Окна вон с осени не мыты!
Рита даже бровью не повела. Она слишком устала на утренней разгрузке товара, чтобы ввязываться в эту бессмысленную перепалку. Бросила грязную наволочку в таз и потянулась за чистой.
Но тут со стороны кровати подал голос Глеб.
— Мам.
— Что, сыночка?
Свекровь тут же переключилась на него.
— Голодный, поди? Давай я тебе яблочко потру на терке? Витамины нужны.
— Мам, иди домой.
Отчетливо, чеканя каждый слог, произнес Глеб.
Елизавета Павловна застыла с красным помятым яблоком в руке.
— Чего?
— Домой иди, говорю.
Он с усилием приподнялся на локтях, тяжело дыша от напряжения.
— Тебе же лежать надо. Давление там, стенки едут. А тут пыль везде, еще задохнешься ненароком.
— Глеб, ты что такое несешь?
Свекровь обиженно надулась.
— Я к тебе через весь город ехала в переполненном автобусе с больными ногами!
— Полтора месяца ехала?
Глеб смотрел на мать жестко. Без привычного сыновьего заискивания. Впервые за сорок два года он видел ситуацию без фильтров.
— Ритка эти полтора месяца спит по четыре часа в сутки. Она меня на себе в ванную таскает, потому что я тяжелый как слон. Так что не смей ей тут про грязные окна рассказывать.
Он указал пальцем на коридор.
— Оставь свои яблоки на тумбе и закрой дверь с той стороны.
Свекровь пошла красными пятнами. Бросила пакет на тумбочку так резко, что несколько яблок выкатились и с глухим стуком попадали на пол.
— Ну и оставайся со своей змеей!
Рявкнула она на всю квартиру и выскочила в прихожую. Через секунду громко хлопнула входная дверь.
В спальне стало тихо. Только за окном гудел ветер.
Рита медленно опустилась на обычный стул у окна. Она смотрела на мужа с легким недоверием, словно видела его впервые.
Глеб избегал ее взгляда. Он неловко потянулся к краю тумбочки. Сгреб одно упавшее на ковер яблоко. Крутил его в пальцах, рассматривая побитый бок.
— Помоешь?
Хмуро спросил он, протягивая фрукт жене.
Рита взяла яблоко из его большой, грубой ладони.
— Помою.
К первым серьезным заморозкам гипс наконец сняли.
Врач в поликлинике разрешил понемногу наступать на ногу. Глеб заново учился ходить. Опирался на металлический локтевой костыль, передвигался по комнатам медленно, смешно волоча ногу и морщась при каждом неловком шаге.
Характер его, конечно, не стал внезапно ангельским. За сорок лет взрослые мужики не превращаются в сказочных принцев из-за одного перелома. Он всё так же нудно ворчал из-за разбросанных квитанций за коммуналку, психовал, когда не мог найти в шкафу парные носки, и терпеть не мог, когда к Рите заходили соседки.
Но кое-что изменилось фундаментально.
Слово «кухарка» из его повседневного лексикона исчезло безвозвратно. Как и постоянные, набившие оскомину напоминания о том, кто в этом доме хозяин, а кто просто прописан.
В конце декабря, когда город завалило плотным снегом, Рита сильно задержалась на базе. Автобусы ходили отвратительно, маршрутки безнадежно стояли в десятибалльных пробках. Она открыла дверь своим ключом только в начале девятого вечера. Мысленно она уже приготовилась к привычному недовольному выговору с порога.
В прихожей пахло жареным мясом и чесноком.
Глеб стоял у газовой плиты. Он опирался правым бедром о столешницу кухонного гарнитура, а левой рукой крепко держался за свой костыль. На большой чугунной сковородке шкварчала картошка с луком и свининой.
— Рит…
Донеслось с кухни, как только щелкнул язычок замка.
— Ты руки мой давай. И переодевайся быстрее, стынет всё.
Она скинула заснеженные сапоги на коврик. Прошла по коридору. Заглянула на кухню.
Глеб виновато переминался с ноги на ногу, неловко орудуя деревянной лопаткой.
— Картошка немного подгорела с краю.
Буркнул он, пристально глядя на сковороду и не решаясь поднять глаза.
— Не рассчитал огонь. Будешь такую?
Рита прислонилась плечом к дверному косяку. На губах у нее дрогнула легкая, почти незаметная усмешка.
— Буду.
Ответила она, стягивая рабочую кофту.
— Накладывай. В твоей квартире грех от горячей еды отказываться.
Глеб замер с деревянной лопаткой в руке. Покосился на жену исподлобья. Понял иронию, заложенную в эту старую, затертую фразу.
— Забыли.
Глухо попросил он. И стал аккуратно, стараясь не рассыпать, раскладывать жареную картошку по керамическим тарелкам.
