— Может, хватит уже из меня дуру лепить, Лёш? Ты четвертый вечер «на совещании», а от тебя за километр женским дезодорантом несет, и это не мой, у меня аллергия на эту химию, — я встала в дверях кухни, цепко разглядывая его мятый воротник, пока он, не разуваясь, шарил в прихожей, пытаясь нащупать выключатель.
Он замер, выпрямился, будто его ударили под дых, а потом медленно, как нашкодивший пес, переступил порог. Я заметила, как дернулся кадык на его шее, как неестественно забегали глаза. В прихожую просочился запах табака, перебитый чем-то приторным, ягодным — так пахнут дешевые салонные освежители, которыми пытаются замаскировать грязь.
— Тань, не начинай, а? — процедил он, наклоняясь, чтобы снять ботинки. — Я как загнанная лошадь. Там правда аврал, Кравцов сделку валит, пришлось дневать и ночевать в переговорке. Что ты выдумываешь?
Он врал. Я слишком хорошо знала эту его манеру — отводить глаза и немедленно переходить в атаку. Раньше это срабатывало, я отступала, боясь прослыть истеричкой. Но сегодня внутри что-то затвердело, какая-то пружина, скрученная за годы молчания, вдруг распрямилась. Я не собиралась отступать. Я шагнула к нему и, понизив голос до того опасного шепота, от которого даже наш кот Тимофей прятался под диван, спросила:
— И часто вы всей переговоркой к «Л'Этуалю» бегаете? Или может, у Кравцова аллергия на нормальный шмот, и он требует, чтобы все в бухгалтерии ходили в блестках? Я тебе сорок раз говорила — я твой «Шанель» за версту чую, а этот запах — колхоз.
Он резко распрямился, лицо его перекосила гримаса злой усталости. Он швырнул ключи на полку, и они с мерзким звоном срикошетили в угол. В свете тусклой лампочки я увидела, как на его виске запульсировала жилка. Тишина стала такой густой, что, казалось, ее можно резать ножом, и именно в этот момент за моей спиной раздался голос — чужой, скрипучий, пропитанный металлическими нотками старого авторитета:
— Ну и нравы у вас, молодежь. Встретила мужа с работы — накорми, согрей, а ты его с порога на вилы. Я, конечно, все понимаю, но баба в доме — аккумулятор, а не прокурор.
Я медленно обернулась. Из гостевого санузла выплывала Антонина Васильевна, его мать, в моем новом махровом халате, который я даже распаковать не успела. Она стояла, поджав тонкие губы, в бигудях и смотрела на меня с брезгливым сожалением, как на неисправимую двоечницу. И в этот момент до меня дошло: все это время она была здесь, за стенкой, и слушала. Сценарий моего унижения теперь имеет свидетеля и, более того, режиссера. Мой взгляд упал на ее сухие, узловатые руки — она держала мою керамическую кружку, ту самую, с отбитой ручкой, которую я вечно прятала подальше, потому что она была моим талисманом. Я не могла оторвать взгляд от того, как ее наманикюренный ноготь скребет по сколу на керамике. Это была мелочь, но именно она стала спусковым крючком.
— Антонина Васильевна, — тихо произнесла я, пытаясь унять дрожь в коленях, — а вы-то что тут делаете? В двенадцатом часу ночи?
Она усмехнулась, глядя мимо меня, на сына. Лёша суетился в углу, делая вид, что распутывает зарядку от телефона. Он прятался. Поджал хвост и ждал, пока женщины разберутся сами.
— Как что? Помогаю. Сыночку моему нужен уход. Я вижу, что у вас тут полный раздрай. Пыль, бардак, мужик голодный, все на бегу. Вот приехала навести порядок. Поживу немного, пока мой дом на капремонт закрыли. Соседи сверху залили, всё в пузырях, жить невозможно. Лёшенька разрешил. Это и его квартира тоже, забыла? Мы её вместе покупали, первый взнос я вносила.
Ее слова упали, как гиря на бетонный пол, и подняли тучу невидимой пыли. Я вспомнила тот взнос. Мы тогда договаривались, что это кредит, а не доля в семейном совете. Она гениально перевернула ситуацию, и теперь даже этот запах чужого тела в моей прихожей обретал легитимность. Я стояла, прислонившись к косяку, и чувствовала, как реальность уходит из-под ног. Холод от входной двери проникал под тонкий трикотаж домашнего платья. Лёша наконец-то соизволил подать голос, оторвавшись от своего бесполезного занятия:
— Тань, ну, правда, чего ты завелась? Ну, переночует мама пару дней, пока у соседей штукатурка сохнет. Мы же не звери. Ты же у меня добрая, умная, найди общий язык. В конце концов, это моя мать, я не могу ее выставить за дверь.
— Общий язык? — я горько усмехнулась, кивая на свои голые ноги. — Лёш, я босиком стою на сквозняке, у меня горло дерет от чужого парфюма, а ты предлагаешь мне дипломатические переговоры? Ты даже не спросил меня. Ты просто поставил перед фактом. Как мебель переставил. Ты меня вообще сейчас слышишь?
Я смотрела на них двоих. Он — высокий, но сейчас какой-то пришибленный, ссутулившийся. Она — монументальная, как египетский сфинкс, в моем халате, который был ей великоват в плечах. Они были единым фронтом. Я — чужеродный элемент, вирус, который нужно вылечить терпением и правильным борщом. Она даже не ответила на мой выпад. Она просто прошла на кухню, величественно включила свет и стала командовать, открывая мой холодильник.
На следующее утро я проснулась с дикой, пульсирующей болью в висках. С кухни доносились запахи не моего завтрака: жареный лук, перекаленный жир и что-то сладкое, похожее на пригоревшее варенье. Я вышла в коридор, и первое, что бросилось в глаза — идеальная стерильность. Исчезли мои тапки, стоявшие у входа, вместо них лежал тряпичный половик с дурацкими розами, привезенный свекровью. Мой вязаный плед, вечно скомканный на диване, был сложен в геометрически выверенный квадрат. Я почувствовала себя в музее. В мавзолее собственной жизни.
Антонина Васильевна колдовала у плиты. Теперь на ней был ситцевый фартук поверх моего кухонного полотенца, которое она использовала как прихватку. На столе стояли тарелки, накрытые салфетками.
— Доброе утро, — проронила она, не оборачиваясь. — Садись завтракать. Кофеварку я убрала на антресоль, от нее кислотность повышается. Пей цикорий, я и Лёшу приучила. Вредная привычка — пить эту химию натощак.
— Вы не могли бы убрать руки из моего ящика со специями? — спросила я, наблюдая, как она пересыпает мою куркуму в банку из-под горчицы. — Я просила не трогать продукты.
— А что тут трогать? У тебя всё свалено как попало, паприка рядом с ванилином. Хозяйка из тебя, конечно, так себе. Я просто помогла. Тебе спасибо надо сказать, а ты щетинишься.
Я прикусила язык до крови. Я вспомнила, как вчера Лёша, вместо того чтобы разрядить обстановку, молча ушел в спальню и закрыл дверь. Сейчас он вышел, свежий, гладко выбритый, и, проходя мимо меня, чмокнул в висок, как нашкодивший коала. От него пахло другим — нашим, родным гелем для душа.
— Лёш, скажи ей, — обратилась я к его удаляющейся спине. — Скажи, что это моя кухня.
— Мам, — бросил он через плечо, наливая себе чай, — ну ты правда, не переставляй ничего. Таня не любит, когда трогают ее вещи.
— А я не слепая, сынок, — кротко вздохнула Антонина Васильевна, вытирая руки о фартук. — Я вижу, что я тут лишняя. Ничего, потерпите немного. Я привыкла быть полезной, а не удобной. Я всю жизнь вас тянула, а теперь мешаю.
Это был мастер-класс манипуляции. Я почувствовала, как Лёша виновато втянул голову в плечи. Его мать — вечная страдалица, святая женщина, которая принесла себя в жертву, а я — мегера, которой жалко банки для куркумы. Я молча открыла холодильник. Там стояли эмалированные кастрюльки с надписями на малярном скотче: «суп Лёше», «котлеты», «запеканка творожная». Мой соевый соус и упаковка тофу были отодвинуты на задворки, в угол для «нездоровой пищи».
— Это что? — спросила я, доставая одну из кастрюль. — У нас ресторанный учет?
— Это порядок, Танюша. Просто порядок. Мужчина должен знать, что он ест. А не хватать из морозилки всякую гадость. Я вас возьму в оборот, — она улыбнулась, но глаза остались холодными, цепкими, как у оценщика в ломбарде.
Вечером я возвращалась домой, как на каторгу. Маршрутка тряслась по разбитому асфальту, пахло бензином и чьей-то мокрой курткой. Я смотрела на серые фасады панелек и думала, что мой дом теперь — это просто точка на карте, а не место, где можно выдохнуть. У подъезда стояла соседка, Зоя Петровна, с вечной сигаретой и малиновым лаком на облупленных ногтях.
— Ой, Танюш, — закудахтала она, жадно затягиваясь. — А я смотрю, у вас пополнение! Мама Лёшина — просто золото! Такая хозяйственная! Мы с ней утром в очереди в булочной стояли. Говорит, теперь с вами жить будет постоянно, потому что «молодежь без присмотра пропадет». Завидую, честное слово! Будешь как за каменной стеной!
У меня в глазах потемнело. «Постоянно». Это слово вонзилось в мозг осколком стекла. Какая к черту каменная стена? Это была могильная плита, которой меня методично замуровывали. Я поднялась на свой этаж без лифта, нарочно медленно, пересчитывая ступеньки, чтобы оттянуть момент входа. Ключ в замке повернулся с отвратительным скрежетом. Едва переступив порог, я услышала грохот и голос Антонины Васильевны, перекрывающий шум пылесоса:
— ...и вот эти дурацкие свечки тоже выкинуть! Собирают пыль, безделушки дешевые! Дом должен быть жилым, а не складом секонд-хенда!
Я рванула в гостиную. Антонина Васильевна, вооружившись огромным мусорным мешком, потрошила мою этажерку. В мешке я увидела краешек деревянной рамки, тусклый блеск старого зеркальца. Это были вещи моей бабушки, ее духи «Красная Москва» в пустом флаконе, ее шкатулка. Я ничего не могла поделать — глаза обожгло слезами ярости.
— Положите на место, — прохрипела я, и голос сорвался. — Немедленно! Это не хлам!
Она выпрямилась, тяжело дыша, и прижала мешок к груди, словно боялась, что я отниму у нее добычу.
— А чего ему тут пылиться? — она скривила губы. — Старье. Энергетика мертвая. Я хочу тут легкий косметический сделать, обои бы поменять. Лёша согласился, он сказал, что ты вечно тянешь с ремонтом, а я могу взять это в свои руки.
В этот момент вошел Лёша. Он увидел мое лицо, увидел мать с мешком, и его лицо приняло выражение панического кролика, попавшего в свет фар. Он не бросился меня защищать. Он не отнял у матери бабушкину шкатулку. Он просто произнес эту убийственную фразу, которая перечеркнула десять лет брака:
— Танюх, не заводись опять, а? Тебе реально тяжело. Может, сходим к врачу? Пропьет чего-нибудь успокоительного? Мама просто хочет как лучше. Она смотрит на вещи практично, без соплей.
«Без соплей». Я стояла посреди гостиной, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Он предлагал мне лечиться от нормальной реакции на вторжение. Он переводил меня в разряд психически нестабильных, пока его мать деловито завязывала узел на мешке с моим прошлым. Антонина Васильевна поджала губы и тоном медсестры в дурдоме добавила:
— Я давно заметила, Танюша. Ты очень возбужденная. У тебя явно нервы никуда. Отдохни, деточка. Я сама тут управлюсь. Силком тебя накормим и вылечим.
Я не ответила. Я просто подошла к ней, отобрала мешок, и, не говоря ни слова, унесла его в спальню. Руки дрожали так, что я едва могла держать эту тяжесть. Я заперлась на щеколду, села на кровать и, обнимая этот мусорный пакет, как любимого человека, тихо завыла. Не заплакала, а именно завыла, уткнувшись лицом в пыльную обивку. За стенкой была слышна возня. Антонина Васильевна нарочито громко говорила Лёше:
— Вот так и живем, сынок. Терпим. Жена у тебя — истеричка, конечно. Но ничего, справимся. Я на себя эту ношу возьму.
Лёша молчал. Это было самое страшное — его молчание. Оно было красноречивее любых оскорблений.
Неделя превратилась в бесконечный сериал абсурда. Антонина Васильевна заняла круговую оборону. Она перевела стрелки часов в гостиной на московское время, хотя мы жили в регионе, и постоянно путала меня звоном будильника. Она вываривала мои кастрюли до блеска, стирая многолетний нагар, который я считала «патиной вкуса». Она перестирала все мои вещи, и теперь мои любимые джинсы сели на два размера. Когда я пыталась протестовать, она просто пожимала плечами и говорила:
— Ничего, это полезно для фигуры. А то ты в дверях застревать начала, Танюша.
Лёша все чаще задерживался на работе, но теперь я понимала, что это не любовница. Он просто сбегал. Сбегал от этого напряжения, предпочитая оставлять нас один на один, как двух собак в замкнутой клетке, чтобы мы перегрызлись и выяснили иерархию. Но я не хотела грызться. Я хотела жить. Внутренний монолог, который я вела сама с собой, стоя под душем или глядя в офисный монитор, становился все отчаяннее. «Ты кто, Таня? Где та девчонка, которая переехала в этот город с одним чемоданом и ничего не боялась? Почему ты позволяешь этой женщине отменять тебя в собственном доме? Он трус, он тряпка, он выбрал комфорт сытого детеныша, а не роль мужа. Ты этого хочешь до конца жизни?».
Через три дня я пришла домой и не смогла открыть дверь. Ключ проворачивался вхолостую. Я сначала подумала, что что-то с замком, но потом заметила свежие царапины на металле, следы сверла. Сердце ухнуло в пятки. Я позвонила в дверь. Через минуту щелкнул замок, и дверь открыла Антонина Васильевна, сияющая и какая-то по-особенному торжественная.
— Ой, Танюш! А я тебя не ждала так рано! Мы замочек-то сменили. Старый заедал, еле проворачивался. Лёша заказал установку, а я проследила. Теперь с дополнительной защитой от взлома, — она протянула мне на ладони два новеньких, блестящих ключа. — Держи. Один тебе, один мне. На всякий случай.
Я взяла ключи. Металл был холодным и абсолютно чужим. Я стояла в коридоре, который теперь пах хлоркой и чем-то ванильным, и понимала: это конец. Мне выдали разрешение на проживание в моей же квартире. Меня поставили на учет.
— Где Лёша? — спросила я мертвым голосом, снимая пальто.
— В душе. А что такое? Ты опять недовольна? Безопасность жилища — это святое.
Я прошла в спальню. Лёша вытирал голову полотенцем. На его лице не было ни тени раскаяния, только тупая, усталая обреченность человека, который знает, что сейчас будет скандал, и готов его пересидеть, как грозу в погребе.
— Лёш, ты сменил замок без моего согласия? Ты понимаешь, что это уже не странность, а статья? — Я старалась говорить тихо, чтобы не слышала она, но голос предательски дрожал.
— Замок и замок, — пробурчал он. — Хватит цепляться к мелочам. Это техника, а не символический акт. Ты превращаешь нашу жизнь в театр абсурда. Ты больна, Тань. Мама права.
— Нет, болен ты! — взорвалась я. — Ты болен инфантилизмом! Ты не мужик! Ты позволил ей поставить в нашей спальне свою старую фотографию! Ты позволил ей выкинуть мои лекарства, потому что «их заменяет лук и чеснок»! Ты слушаешь, как она называет меня «пустым местом», и жрешь, что она готовит! Ты предал меня, Лёш!
Дверь распахнулась. На пороге стояла Антонина Васильевна. Лицо ее было белым, как мел, а ноздри раздувались.
— Я не называла тебя пустым местом, — произнесла она ледяным тоном, — но теперь вижу, что это так и есть. Ты истеричка и разрушительница. Ты Лёшину карьеру загубила, он из-за твоих вечных нервов на повышение не пошел. Я сыну плохого не посоветую. Убирайся! Вон из нашей квартиры!
Слово «нашей» разрезало воздух с мерзким свистом. Я замерла. Лёша стоял, опустив голову, и молчал, как пень. Он не выгонял меня, но и не останавливал мать. Он просто ждал, когда эта сцена закончится сама собой.
И тут во мне что-то сломалось окончательно, но эта поломка была странной — как будто треснувший кокон, из которого вдруг полезло что-то острое, с крыльями.
— Хорошо, — сказала я очень спокойно, и это спокойствие было страшнее крика. — Я уйду. Но, Антонина Васильевна, запомните: вы сейчас выгоняете не просто невестку. Вы вбиваете последний гвоздь в крышку гроба вашего сына. Потому что никто и никогда не согласится жить с такой свекровью. Вы останетесь с ним вдвоем навсегда. Вы этого добиваетесь? Чтобы он до старости подавал вам тапки?
Она ахнула и схватилась за сердце, но я уже не смотрела на это дешевое театральное представление. Я повернулась к Лёше. Я ждала, что он хоть сейчас, в последний момент, встанет и скажет: «Мама, замолчи, Таня — моя жена, и мы остаемся, а ты поедешь в свое залитое жилье». Но он молчал. Он тупо смотрел на рисунок ковра, боясь поднять глаза.
— Ты даже сейчас молчишь, — констатировала я. — Прощай, Лёш.
Он поднял голову, и я увидела в его глазах не боль, а облегчение. Страшное, подлое облегчение от того, что выбор сделали за него, что уходит жена, а не мама. Потому что мама — это навсегда, это утроба, это питание и безусловная любовь, а жена — это всего лишь партнер, который почему-то перестал быть удобным. Я ушла в спальню, и уже не таясь, стала скидывать вещи в огромную спортивную сумку. Руки не дрожали. Я действовала механически, быстро. Я слышала, как Антонина Васильевна в коридоре шипит сыну:
— Пусть идет, не задерживай! Проветрим помещение. Она же не умеет ничего, ни борща сварить, ни рубашку отгладить. Только деньги тратить на свои йогурты. Найдешь себе нормальную, хозяйственную, с пониманием. А эту гордячку — гнать в шею!
Я накинула пальто, обмотала горло шарфом. Взяла сумку. Проходя мимо кухни, я остановилась. На холодильнике, приклеенный магнитом в виде жирной пчелы, висел список покупок, написанный ее рукой: «Свинина, лук репчатый, желатин, хрен». Ни слова про то, что нужно мне. В этом списке меня уже не существовало. Я сорвала эту бумажку, смяла в кулаке и бросила на пол. Антонина Васильевна заметила это и злорадно улыбнулась:
— Истеричка.
Я вышла на лестничную клетку. Дверь за мной захлопнулась с тяжелым, металлическим звоном, будто отсекая прошлую жизнь. Я привалилась спиной к холодной, крашеной масляной краской стене и закрыла глаза. В висках стучало: «Я свободна. Я никто. У меня ничего нет. Я свободна».
Спускаясь по лестнице, я думала, что самый большой обман в семейной драме — это миф о том, что любовь ломается из-за измен. Нет. Она ломается, когда твой муж смотрит, как вышвыривают твои вещи, и пересчитывает сдачу в кармане, чтобы не дай бог не пропустить сериал.
Прошло две недели. Я снимала маленькую студию на окраине, в хрущевке с вечно мокрыми батареями и запахом старых книг из соседней квартиры. Окна выходили на пустырь, где местные алкоголики выгуливали собак. Но это была моя пустошь и моя тишина. Я сменила номер телефона, бросив старую сим-карту в урну у вокзала. Я не хотела, чтобы Лёша нашел меня и начал свою песню про «прости, бес попутал, мама уехала».
Я много думала по вечерам. Сидела на продавленном диване и смотрела в одну точку. Обида ушла на удивление быстро. Осталась только ядовитая, отрезвляющая ясность. Я прокручивала в голове наш брак, как плохое кино, и видела то, что раньше скрывала вуаль самообмана. Лёша никогда не был взрослым. Я тащила на себе быт, я находила слова утешения, когда у него были проблемы на работе, я планировала отпуск, я вела бюджет. И я думала, что это партнерство, а оказалось — я была сиделкой при здоровом мужике, который все еще титьку сосет.
В субботу я поехала на Даниловский рынок. Просто чтобы выйти из дома, купить фермерской зелени и вспомнить, как это — выбирать продукты только для себя. Я стояла у прилавка со специями, нюхала шафран и разглядывала развалы с вялеными томатами, когда чья-то тележка стукнула меня по ноге.
— Ой, простите ради бога! — раздался знакомый голос.
Я обернулась. Это была Антонина Васильевна. Она стояла с пакетом картошки и связкой баранок. Вид у нее был совершенно не воинственный, какой-то поникший, полинявший. Увидев меня, она застыла, и в ее глазах промелькнула целая гамма чувств: испуг, стыд и что-то похожее на застарелую тоску.
— Здравствуйте, Таня, — сказала она, и в ее голосе не было привычного металла. — А я гляжу… ты изменилась. Поправилась, что ли?
— Просто дышу, Антонина Васильевна, — ответила я, разглядывая ее. — Вы как? Затопило еще соседей?
Она неловко переложила пакет из руки в руку, отводя взгляд.
— Какое там… Живу пока у Лёши. Но теперь это квартира-мавзолей. Он сам не свой. Приходит, ест молча, смотрит в стену. Слова из него не вытянешь. Я ему и котлеты парю, и рубашки крахмалю… а он будто потух. Ты ему тогда… сильно сердце-то разбила, — она вздохнула тяжело, как старый паровоз. — Я думала, он перебесится, радоваться будет. А он скукожился весь.
Я слушала ее и понимала: она пришла не мириться. Она пришла похвастаться победой, но победа оказалась пирровой. Она выиграла битву, но разрушила свой главный трофей — сына. Он не смог функционировать без меня, но и жить со мной как с равной он не умел. И теперь Антонина Васильевна пожинала плоды своей любви: взрослого, сорокалетнего мужчину с клинической депрессией, сидящего на ее шее. Это был тот самый неожиданный поворот, которого я не ждала: я думала, что буду страдать вечно, а страдать начала она.
— Скажите ему, чтобы к психотерапевту сходил, — спокойно посоветовала я, беря с прилавка пакетик с куркумой. — Помогает. Или пусть на сайте знакомств посидит. Может, найдет ту самую, хозяйственную, которая в шесть утра блины ставит.
Антонина Васильевна сжала губы, лицо ее на мгновение исказила прежняя злая гримаса, но тут же погасла, оставив после себя глубокую складку у рта.
— Злая ты, Таня. Гордая очень. Молодежь нынче жестокая.
— Нет, Антонина Васильевна, — я покачала головой, надевая на плечо ремешок рюкзака. — Я не злая. Я просто перестала быть удобной. Мы никогда не поймем друг друга. Вы считаете, что любовь — это накормить и подстелить соломки. А я считаю, что любовь — это когда не плюют в твою кружку, даже если она с отбитой ручкой. Прощайте.
Я развернулась и пошла к выходу с рынка. Я чувствовала ее взгляд спиной, тяжелый, полный недоумения и какой-то древней, космической обиды на весь этот мир, где дети вырастают и не хотят быть продолжением матери, а женщины не хотят быть просто функцией. На улице накрапывал мелкий, противный дождь, но я шла и улыбалась, как дурочка. Раньше я боялась такого финала, боялась остаться одна, без денег, без статуса «замужем». А теперь я шла и чувствовала, как с каждым шагом у меня за спиной отрастают крылья.
Я вернулась в свою студию. На плите стояла моя старая кружка, та самая, с отбитой ручкой. Я забрала ее в тот проклятый вечер, когда уходила, сунула в карман пальто, как главную драгоценность. Антонина Васильевна тогда презрительно фыркнула — мол, хлам тащит. Но в этой кружке был я. Я насыпала в нее растворимого кофе, залила кипятком и вдохнула горьковатый пар. Тишина звенела в ушах приятной, успокаивающей нотой.
Я пододвинула к себе старенький ноутбук и открыла файл, который создала накануне. На пустом листе мигал курсор. Я начала печатать, и пальцы летели над клавиатурой, будто играя гаммы. Я писала о себе, о женщине, которую попытались разобрать на запчасти и собрать заново по чужой инструкции, но она взяла и сбежала с собственного конвейера. Это была история о том, как перестать быть гостей в своем доме. С каждой напечатанной строкой я будто возвращала себе кусочек своего тела, своей души.
В окно бил свет фонаря, и на стене танцевала тень от моего цветка. На кухне больше не было чужих банок с наклейками «суп Лёше». В холодильнике стоял соевый соус, лежал тофу и свежая зелень. На полке ютилась одинокая зубная щетка. В шкафу висели только мои платья. Я отхлебнула кофе из отбитой кружки и улыбнулась. Здесь было не просто чисто. Здесь было свободно. Здесь была я — единственная хозяйка и автор своей новой, еще не написанной, но уже абсолютно своей жизни.
Конец.