В предыдущей главе:
Гордей Ширяев доволен: внук согласился остаться в его особняке. Анна, признав провал интриг, заключает с мужем сделку: за свое прощение она хитростью заставит Егора добровольно полюбить их дом.
Макар Анисимов, узнав от тестя о заговоре жены против Егора, в ярости наказывает Пелагею за риск потери бизнеса. Он сажает жену под строгий домашний арест, лишая любых средств, а сына решает сослать в московский кадетский корпус.
Анна приступает к плану. Она заставляет своих детей выказывать Егору уважение и дарит пасынку дорогую немецкую модель паровой машины. Сыграв на его страсти к механике и пообещав экскурсию к настоящим паровозам, она покоряет ребенка.
На хуторе Иван с Марфой напрасно ждут возвращения сына. Вместо него прибывает послание: Егор сообщает, что увлекся конструированием машин и остается жить в городе.
Глава 34
Февраль 1910 года выдался на Тамбовщине лютым, щедрым на колючие метели и глубокие, непролазные снега. Легкие розвальни, запряженные Гнедым, бойко и с веселым скрипом резали укатанный до ледяного блеска санный след. Морозный воздух обжигал легкие, но Иван Савельев не замечал холода. Он правил лошадью, нахохлившись, спрятав подбородок в поднятый воротник овчинного тулупа, и хмуро смотрел на приближающиеся купола губернского города.
Рядом с ним, плотно укутанная в пуховый оренбургский платок, сидела Марфа. На ее коленях лежал тщательно завязанный льняной узелок, от которого даже на морозе исходил умопомрачительный, сладкий, домашний запах. Там лежали еще теплые, заботливо укутанные в полотенце пироги — самое любимое лакомство Егорки.
Они ехали в особняк Гордея Ширяева, куда Иван когда-то поклялся перед Богом и самим собой больше никогда не ступать ногой. Письмо, полученное накануне с посыльным, перевернуло всё. Егор писал, что скучает и очень просит приехать. Этого клочка бумаги оказалось достаточно, чтобы мгновенно сломать глухую стену мужицкой гордости Ивана. Любовь и безумная тоска по сыну оказались в тысячу раз сильнее любых клятв.
Но чем ближе вырисовывались каменные контуры купеческих особняков, тем сильнее темнело и каменело лицо Ивана. Он ненавидел этот сытый, пахнущий дорогим табаком и духами мир.
Марфа, тонко чувствуя растущее напряжение мужа, робко положила свою руку в шерстяной варежке на его жесткий рукав.
— Ваня... — тихо, с мольбой проговорила она, крепче сжимая узелок с пирогами. — Глянь на меня.
Иван скосил глаза, не поворачивая головы.
— Чего тебе?
— Ты только с отцом моим сегодня не лайся, — попросила Марфа, и в ее голосе зазвучала отчаянная бабья тревога. — Прошу тебя, Христом Богом молю. Стерпи. Чего бы он ни сказал, как бы ни посмотрел свысока — стерпи. Мы же к сыну едем, а не на войну купеческую. Не порть дитю праздник.
Иван дернул желваками.
— Я молчать буду, Марфа, — глухо, сквозь плотно сжатые зубы отозвался он. — И слова поперек твоему батюшке не скажу. Пусть хоть царем себя мнит на своих коврах. Но…
Иван резко повернулся к жене, и в его глазах блеснул опасный, загнанный, звериный огонь:
— Но если я только увижу, что он пацана обижает... Если хоть слезинку в глазах Егоровых замечу, если узнаю, что они его там как дворнягу держат — я весь этот дворец ихний по кирпичику разнесу. Я его заберу!
Марфа сокрушенно покачала головой, прижимаясь плечом к его жесткому тулупу.
— Да не обижает он его, Ванечка! Ну что ты, право слово, выдумываешь себе беду? По письму же видно — доволен наш Егорушка. Гордится он там. Дед его, вишь ты, к делам приобщает, к машинам каким-то заморским пускает. Слава Богу, в тепле мальчик сидит, образование получает!.
— К делам он его приобщает, — горько усмехнулся Иван, отворачиваясь обратно к дороге. — Он из него волка рыночного растит. Капиталом душу ему травит, чтобы он копейки чужие считал. Боюсь я, Марфа, что забудет он нас скоро.
Марфа тяжело вздохнула, крепче прижимая к груди узелок с пирогами, словно это был единственный теплый щит от надвигающейся холодной реальности.
— Не говори так, Ваня. Не гневи Бога. Кровь — не вода. Родную мать с отцом не забывают. Приедем — увидишь, как он нам обрадуется.
Иван ничего не ответил. Он лишь сильнее хлестнул Гнедого вожжами по крупу. Парадные двери особняка Ширяевых распахнулись перед ними без малейшей задержки. Швейцар в ливрее, явно получивший строгие инструкции, почтительно принял у Ивана тулуп и проводил гостей на второй этаж, прямо в святая святых — личный кабинет патриарха.
Едва Иван и Марфа переступили порог, как навстречу им с радостным, звонким криком бросился Егор.
— Тятя! Мамка! Приехали!
Иван подхватил сына на руки, крепко, до хруста в костях прижимая его к своей широкой груди. Он жадно, закрыв глаза, вдохнул запах его светлых вихров. И тут же сердце плотника болезненно екнуло: от десятилетнего мальчишки больше не пахло ветром, сеном и парным хуторским молоком. От Егора исходил тонкий, непривычный, сладковатый аромат дорогого мыла и свежевыглаженного, первосортного сукна. Он был одет не в грубое сукно, а в щегольскую домашнюю блузу из тончайшей английской фланели с отложным бархатным воротничком и аккуратные, идеально отутюженные брючки.
Марфа со слезами на глазах целовала сына в румяные, сытые щеки, суя ему в руки узелок с пирогами.
— Егорушка... Родной мой. Как я соскучилась!
Посреди огромного, залитого зимним солнцем кабинета, в своем любимом кожаном кресле сидел Гордей Ильич Ширяев. Купец пребывал в на редкость благостном, широком, хлебосольном настроении. Он удовлетворенно, с хозяйской улыбкой наблюдал за встречей, попыхивая толстой сигарой. Он чувствовал себя абсолютным победителем в этой жизненной партии.
— Проходите, гости дорогие, не топчитесь на пороге! — раскатисто, по-доброму прогудел Гордей, указывая широким жестом на кресла.
Егор, высвободившись из объятий матери, схватил Ивана за руку и с горящими от восторга глазами потащил его к приставному зеленому столику.
— Тятя, смотри! — мальчишка почти задыхался от гордости, указывая на сложный, блестящий латунью и сталью механизм. — Смотри, что я собрал! Сам! По настоящему чертежу! Это паровая машина! Это мне Анна Панкратовна подарила!
Гордей Ильич, глядя на сияющего внука, оглушительно, на весь дом расхохотался, откидываясь в кресле так, что жалобно скрипнули пружины.
— Диво дивное этот твой пацан, Савельев! — прогремел купец, с восхищением хлопая пудовой ладонью по столу. — Золотая, умная голова! На лету всё схватывает! Вчера ему француз чертежи переводил, так он половину сам по бумаге понял, до винтика разобрал и собрал! Завтра на суконную фабрику свою его повезу, в святая святых пущу. Пусть на настоящие, огромные английские котлы посмотрит, пусть понюхает, как капитал делается! Наша порода, ширяевская! Нигде не пропадет!
Иван смотрел на сложную, сверкающую идеальной заводской полировкой немецкую игрушку. Он смотрел на эти филигранные, крошечные шестеренки, на манометр со стрелочкой.
Ком подкатил к горлу плотника. Он вдруг с пронзительной, безжалостной ясностью понял, что его простой, тяжелый мужицкий опыт здесь, в этом сияющем мире, больше не нужен. Чему он, человек с топором и рубанком, мог научить сына, который в десять лет уже разбирается в паровых котлах и собирается управлять фабриками?
— Хорошая машина... — сухо, сглатывая горечь, произнес Иван. Он осторожно, боясь испачкать, тронул пальцем холодный латунный маховик. — Умная. Тонкой работы. Только ты, сын, смотри…
Иван повернулся к Егору и посмотрел ему прямо в глаза:
— Ты смотри, чтоб руки твои к живому железу и к земле не остыли. Бумажки чертить и кнопки нажимать — дело нехитрое. А ты суть должен чуять. Труд уважать. Понял меня?
— Понял, тятя, — серьезно, по-взрослому кивнул Егор, но его глаза уже снова косили на блестящий манометр.
Вдруг он встрепенулся, словно вспомнив о чем-то важном, и повернулся к матери.
— Мамка! А пойдем, я тебе свою комнату новую покажу! — Егор схватил Марфу за руку и потянул за собой. — Мне дед Гордей на прошлой неделе целую спальню выделил, самую светлую!
Марфа, улыбаясь сквозь слезы, поднялась с кресла. Они шли по длинному коридору, устланному мягкими коврами. Егор распахнул перед матерью высокие белые двери.
— Смотри! — с гордостью сказал мальчик.
Марфа ахнула. Комната была просторной, с огромным окном, занавешенным тяжелыми бархатными портьерами. Посередине стояла широкая кровать с резным изголовьем, устланная белоснежным бельем. У стены возвышался полированный шкаф, а рядом — письменный стол из красного дерева с электрической лампой под зеленым абажуром.
— Господи, Егорушка... — прошептала Марфа, оглядывая богатство. — Как во дворце.
— А то! — Егор подбежал к шкафу и распахнул дверцы. — Смотри, мамка, сколько у меня костюмов теперь! Вот этот, бархатный, для театра. Вот этот — для гимназии. А вот рубашки шелковые, мне их прислуга каждое утро свежие гладит. И сапоги лаковые!
Он с восторгом демонстрировал ей свои новые вещи, не замечая, как улыбка на лице матери становится всё более натянутой и болезненной. Егор подошел к столу и провел рукой по корешкам толстых книг в кожаных переплетах.
— А здесь я уроки делаю. Месье Дюбуа строгий, но дед сказал, что я всё равно умнее близнецов буду.
Марфе было радостно видеть, что сын живет в таком достатке, что он не голодает и не мерзнет, как это бывало на хуторе в плохие годы. Но сердце ее мучительно сжималось. Она видела, как этот шкаф, набитый костюмами, и эти французские книги незаметно, но верно заменяют ему родительский дом.
— Ты... счастлив тут, сынок? — тихо спросила она, бережно поправляя ему воротничок.
— Счастлив, мамка! — искренне, с набитым ртом ответил Егор, доедая пирог и стряхивая крошки с сукна. — Дед обещал меня завтра на фабрику взять. Сказал, что я теперь настоящим хозяином расти должен!
Марфа горько, но с облегчением улыбнулась. Она поцеловала его в макушку.
— Ну, пойдем обратно к мужчинам. Заждались, поди, нас с тобой.
Едва переступив порог кабинета, Егор тут же подбежал к своей паровой машине, полностью поглощенный игрой. Марфа, стараясь не шуметь, тихо села обратно в кожаное кресло, сложив пустые руки на коленях.
Гордей Ильич проводил внука долгим, собственническим взглядом, затем благодушно, снисходительно выпустил в потолок густую струю сизого дыма. Он стряхнул пепел в хрустальную пепельницу и, пропуская мимо ушей всё, что Иван до этого говорил о ручном труде, перевел тяжелый взгляд на зятя.
— Ну, с наследником всё ясно, обжился, — пробасил патриарх, меняя тему на сугубо деловую. — А вы-то как там на хуторе, Савельев? Не замерзли? С железом вашим разбитым что? Я, как и обещался, на Путиловский завод в столицу чертежи отправил, золотом задаток внес, инженеров поторопил. Отвечали что-нибудь столичные умники?
Иван медленно отвернулся от окна. При упоминании о деле его спина стала жесткой. Он больше не был ни гостем, ни отцом — он был хозяином своего слова.
— Отвечали, Гордей Ильич, — сухо, по-деловому, без тени заискивания отчитался Иван, глядя прямо в глаза тестю. — Намедни телеграмма на станцию пришла. Редуктор чугунный для "Маккормика" по моим меркам отлили. Пишут, что к весенней распутице обещали грузовым поездом доставить.
— Ну вот, видишь, — Гордей самодовольно усмехнулся. — Без моих денег так бы и ковырял землю серпом до второго пришествия. А с урожаем как выкрутились? Я ведь всё знаю, Иван. Донесли мне на бирже, что от вашего товара городские прасолы, как от чумы, нос воротили. У меня дел было много, но в обязательно узнаю, кто стоит за этим. Так сгноили хлеб-то в амбарах? Или за бесценок свиньям скормили?
— Не сгноили, Гордей Ильич. И свиньям не отдали.
— Да ну? — купец иронично поднял бровь. — Неужто прасолы передумали?
— Раз они по чьей-то указке брезговать нами стали, мы без них обошлись. Хлеб мы свой и фасоль белую по дальним уездам сами развезли.
Марфа, до этого тихо сидевшая в кресле, вдруг подняла голову.
— Мы в розницу всё продали, батюшка, — с достоинством добавила она, поддерживая мужа. — Сами на морозе на ярмарках стояли. По пуду, по мешку мужикам да бабам отдавали.
— В розницу? — Гордей хмыкнул, переваривая информацию. — По копеечке собирали? Ну-ну. И много ли наторговали на морозе-то?
— В накладе не остались, — отрезал Иван. — Копеечка к копеечке сошлась, еще и в рост пустили. Вода из скважины идет исправно, амбары не текут. А на те деньги, что мы зимой на ярмарках выручили, я весной еще двадцать десятин под фасоль распашу. Мы теперь крепко на ногах стоим. Сами себе хозяева.
Гордей Ильич слегка удивился, но удовлетворенно, веско кивнул. Он уважал силу и упорство.
— В розницу продать такой объем — это труд каторжный. Но упрямства тебе не занимать, плотник, — резюмировал Гордей. — Вот и славно. Живите. Землю свою пашите, раз так вам мило это грязь месить. А о наследнике не печальтесь, Марфа. Он в надежных руках. Я из него большого человека сделаю. Такого, что вся губерния перед ним шапку ломать будет.
В этот самый момент тяжелые двери кабинета плавно распахнулись.
На пороге появилась Анна Панкратовна. Вопреки ожиданиям Ивана и скрытому страху Марфы, молодая мачеха не стала смотреть на них с привычным, уничижительным купеческим презрением.
Анна действовала как гениальный, непревзойденный стратег. Она вошла в кабинет с мягкой улыбкой на губах. Вела себя абсолютно безупречно, как идеальная, радушная хозяйка дома и самая заботливая мачеха на свете. Она лично приказала следовавшим за ней лакеям немедленно принести свежий чай в лучшем сервизе и расставить на столе изысканные французские сладости.
Анна грациозно опустилась в кресло рядом с настороженной Марфой, всем своим видом излучая участие и доброту.
— Марфа Гордеевна, голубушка, как вы прекрасно выглядите! — Анна мягко накрыла своей тонкой, унизанной кольцами рукой ладонь Марфы. — Свежий хуторской воздух явно пошел вам на пользу. Мы так за вас волновались. Как ваше здоровье?
— С-спасибо, Анна Панкратовна... — сбитая с толку этой внезапной, обезоруживающей добротой, пробормотала Марфа, густо краснея. Она не знала, как вести себя с этой женщиной, которая еще недавно выгоняла ее из дома. — Я поправилась. Мы вот... к сыну нашему приехали проведать.
Анна перевела теплый, ласковый взгляд на Егора, который, отложив мамин пирог, снова увлеченно возился с механической паровой машиной.
— О, Егор — это наша общая гордость, — голос Анны звучал словно мед, льющийся на бархат. — Вы даже не представляете, Иван Савельич, какой у вашего сына потрясающий, уникальный математический склад ума. Наш гувернер просто в неописуемом восторге от его успехов. Мы наняли ему профессора из реального училища для дополнительных занятий физикой. Мальчик схватывает всё буквально на лету. Правда, Гордей Ильич?
Гордей, искренне удивленный, но невероятно довольный и польщенный таким правильным поведением жены, раскатисто хохотнул:
— Истинная правда, Анюта! Золотая голова у пацана.
Анна повернулась обратно к Марфе, продолжая говорить мягко и ласково.
— Вы можете быть совершенно спокойны за него, Марфа Гордеевна, — Анна мило улыбнулась. — Он у нас прекрасно питается. Мои сыновья, Илья и Павел, приняли его как родного брата, они души в нем не чают. Вчера они вместе, втроем ездили в ложу театра на новую пьесу. Мальчикам очень понравилось. Мы с Гордеем Ильичом обеспечим ему прекрасное будущее. Вам совершенно не о чем тревожиться.
Иван слушал этот елейный, идеальный, безупречный голос Анны Панкратовны, и ему становилось душно. Ему не хватало воздуха в этом огромном кабинете.
Анна не кричала. Она не унижала их бедностью или происхождением. Она делала нечто гораздо более страшное. Анна просто констатировала неоспоримый факт: они, Ширяевы, дали его сыну то, чего нищий плотник Иван дать никогда в жизни не сможет. Профессоров из реального училища, ложу в театре, блестящие паровые машины, дорогие костюмы и гарантированное, великое будущее.
Иван посмотрел на Егора. Мальчик доверчиво, открыто и радостно улыбался в ответ на слова Анны. Он ел с серебряной тарелочки изящное, многослойное французское пирожное, поданное лакеем в белых перчатках, а домашний, испеченный Марфой с такой любовью пирог сиротливо остывал на краю стола, забытый и ненужный. Сын больше не был Савельевым. Он стал Ширяевым.
Поздним зимним вечером, когда мороз начал крепчать, превращая дыхание в белый пар, сани покатили обратно. Иван и Марфа ехали на хутор в полном молчании.
На хуторе было тихо, темно и стыло. Звезды холодно мерцали над заснеженными крышами амбаров. Марфа зажгла керосиновую лампу. Желтый свет выхватил из мрака чисто вымытые половицы, пустой дубовый стол и остывшую печь. Дом казался огромным и невыносимо пустым.
Иван не стал снимать тяжелый овчинный тулуп. Он тяжело, со стоном опустился на деревянную скамью за стол и закрыл лицо большими, замерзшими руками.
— Видела, Марфа? — голос Ивана прозвучал глухо, надтреснуто, словно он говорил из глубокого колодца. Он оторвал руки от лица и посмотрел на жену глазами, полными сухой, выжженной боли. — Видела, как он там? Он чужой стал. Он уже городской, Марфа. У него там паровозы блестящие, французские профессора, гимназии, театры... Он Ширяев. Ему наш пирог поперек горла. А мы с тобой тут кто? Плотник да баба хуторская. В грязи ковыряемся. Нам ему и предложить-то нечего.
Марфа подошла к нему. Слезы, которые она сдерживала всю дорогу, наконец прорвались, покатившись по побледневшим щекам. Она обняла его голову, прижимая к своей груди, зарываясь пальцами в его жесткие, русые волосы.
— Не рви душу, Ванечка... Не рви, родной мой, — горячо зашептала она, плача. — Ему там хорошо. Ты же сам видел — глаза горят, сытый, умный. У него там великое будущее будет, батюшка из него человека сделает. Не пропадет наш Егорка. А нам... нам, видать, свой крест венчанный до конца дней нести. Вдвоем век доживать.
Иван замер. Тепло ее тела, ее слезы, капающие ему на лицо, вдруг пробудили в нем что-то древнее, могучее, упрямое. То самое мужицкое, жизненное начало, которое заставляло его подниматься после самых страшных ударов судьбы.
Он поднял голову. В его потемневших глазах сквозь пелену отчаяния вдруг загорелся новый, странный, лихорадочный, горячий огонь. Он с силой ударил огромным кулаком по дубовому столу так, что керосиновая лампа жалобно звякнула стеклом.
— Нет, жена! — голос Ивана зазвенел и наполнился первобытной, упрямой, животной силой. — Не годится так! Неправильно это по закону Божьему — вдвоем в пустой избе куковать, тишину слушать да только амбары с зерном до смерти стеречь! Жить вдвоем, без детского смеха в доме — никуда не годится! Мы с тобой еще не старики! Сила в руках есть, земля наша цветет!
Марфа отстранилась, замерев и испуганно глядя в его горящие глаза.
— О чем ты, Ваня? Что ты удумал?
Иван резко поднялся со скамьи. Он подошел к ней вплотную и крепко, сильно, по-хозяйски обхватил ее за плечи, прижимая к себе.
— Давай, Марфа, рожать еще одного! Нашего. Родного. Хуторского! Такого, чтобы землю с пеленок чуял, чтобы запах хлеба любил больше французских духов! Которого никакой Гордей Ширяев со всеми его проклятыми миллионами у нас больше никогда не отберет!
Продолжение следует….
Уважаемые читатели! Каждая новая часть повести "Крутой Яр. Проклятие отца" публикуется на моем канале ЕЖЕДНЕВНО. Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующую часть.
Предыдущая глава https://dzen.ru/a/ajMB3QstOVfDCRCx
--------------
Материалы канала "Крутой Яр. Проклятие отца" являются объектом авторского права. Запрещено любое копирование и распространение (в том числе путем копирования на другие сайты), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
© Елена Богич. 2026