Снотворное у меня кончилось в самую глухую ночь — когда от лекарств во рту пересыхает так, что язык к нёбу липнет. Потянулся к тумбочке за баночкой, а она лёгкая, пустая. Потряс — ни одной таблетки. Сам, дурак, забыл купить. Думал — завтра.
Встал, накинул халат, побрёл на кухню. Может, валерьянка где завалялась, хоть что-нибудь.
И тут я её увидел. Тонкую полоску света под дверью моего кабинета.
Понимаете, какая штука. Человеку шестьдесят, он сорок лет читал студентам фармакологию, заслуженный, на пенсии, после микроинфаркта — и вот этот человек стоит босиком в тёмном коридоре собственной квартиры, за вешалкой, и боится дохнуть. Как вор. В своём же доме.
Я тогда ещё не знал, насколько недалёк был от правды.
За дверью шептались. Два голоса. Жена моя, Зина, — та, что десять минут назад ровно дышала рядом со мной в спальне. И второй — её сын от первого брака, Тимур. Тридцать пять лет балбесу. Что он делает у меня в кабинете в полночь?
Я не стал стучать. Просто нажал на ручку.
Они стояли спиной. Склонились над столом, а на столе — мой сейф. Маленький, домашний. Не миллионы, документы да заначка на чёрный день, профессорская. И сейф был раскрыт. Дверца настежь. Бумаги веером.
Они в нём рылись.
— Зина. Тимур. Что вы тут делаете ночью?
Голос у меня был хриплый — то ли от жажды, то ли от того, что увидел.
Они дёрнулись, будто их током прошило. И вот тут была вся соль. Не смущение, что застукали за неловким. Не стыд. Чистый, животный страх. Лицо у Зины стало белое, как простыня в больнице, где я лежал две недели назад.
— Юра, ты чего не спишь? — выдохнула она. — Ты же должен был…
И осеклась.
Поздно. «Ты же должен был». Шёпотом, в темноте, в моём доме. Эта фраза ударила меня сильнее того микроинфаркта.
Тимур нашёлся первым — он всегда был шустрый, когда дело пахло выгодой.
— Бать, ну извини, разбудили. Мать квитанцию ищет, за страховку машины. Завтра в контору ехать, там перерасчёт, слышь.
Квитанцию. В моём личном сейфе. Ночью.
Я посмотрел на раскрытую дверцу, на их белые лица. Ничего не сказал. Ни слова. Просто долго посмотрел на Зину, развернулся и тихо прикрыл дверь.
Дошёл до кровати, сел на край. Сердце колотилось — не как при инфаркте, тот жёг и давил. Это билось глухо, тяжело, будто в грудь набили мокрой ваты.
В ту ночь я впервые в жизни не поверил своей жене.
А ведь жизнь у меня была — грех жаловаться. Зина двадцать с лишним лет — образец заботы. Порхала вокруг с тонометром, с отварами, следила, чтоб я таблетки вовремя пил. «Юрочка, не забудь». «Юрочка, тебе пора». Я от этой опеки иногда даже уставал.
И Тимур. Вот что странно. Раньше его месяцами видно не было — пасынок, он меня, скажем мягко, не жаловал. А после моей выписки вдруг зачастил. Чуть не каждый вечер. Сидел с матерью на кухне, чай пил, тихонько переговаривался. Проснулась, понимаешь, сыновняя любовь.
Я лежал и думал. И тут до меня дошло. Я ведь токсиколог по основной специальности. Всю жизнь рассказывал студентам, как одна и та же молекула в одной дозе лечит, а в другой — кладёт в гроб. И я начал считать.
Тимур приходил всегда к десяти. Ровно в то время, когда я, приняв свою убойную дозу снотворного, уже спал без задних ног.
Они не ждали, пока я усну. Они на это рассчитывали.
До утра я глаз не сомкнул. Лежал, слушал ровное, спокойное, сонное дыхание жены. Дыхание женщины, которая прекрасно спит после того, как ночью лазила в сейф мужа.
В семь Зина потянулась, как ни в чём не бывало.
— Юрочка, ты чего в потолок смотришь? Тебе нельзя волноваться. Сон плохой приснился?
Я повернул голову. Вот она. Та самая, с которой мы вырастили дочку. Та, что держала меня за руку в реанимации. А я видел перед собой другое лицо — белое, в свете настольной лампы.
— Нормально, — сказал я. Голос вышел деревянный. — Рано проснулся.
Первая ложь. Простая, бытовая. И легла между нами, как лёд.
— Я кофейку сварю, — она уже накидывала халат.
Через пару минут по квартире поплыл запах. Крепкий, с корицей — я всегда любил, как она варит. А сегодня этот запах был чужой.
Она вошла с подносом. Чашка дымится, а рядом на блюдце две таблетки. Утренние мои — от давления и для разжижения крови.
— Вот, Юрочка, таблеточки твои не забудь. Тебе режим нужен.
Режим. Я смотрел на эти пилюли на ладони и впервые в жизни не понимал, что у меня в руке. Я, который про каждую из них мог прочитать лекцию на сорок минут.
А что, если уже подменили? Что, если они уже работают?
— Юра, ты чего бледный? Давление померить?
— Нет.
Я выпил. Заставил себя. Бред, сказал я себе. Паранойя. Старый больной дурак себя накручивает. Ну, рылись. Может, Тимуру деньги нужны были, у него вечно долги, а Зина по-матерински решила из заначки взять, мне сказать постеснялась. Воровство, да. Но хоть понятно. Хоть не страшно.
Так я себя и уговаривал. До обеда.
Зина ушла в магазин, я закрылся в кабинете. Всё прибрано. Бумаги ровными стопками, сейф заперт, ключ под ежедневником. Будто приснилось.
Я набрал дочь. Ника, Вероника наша, двадцать лет, студентка, живёт в общаге. Взяла после третьего гудка, сонная, весёлая.
— Папуль, привет! Чего так рано?
— Никуша. Ты выслушай спокойно, ладно? Я ночью застал маму и Тимура у себя в кабинете. Они в сейфе рылись.
Тишина. А потом — то, чего я боялся больше всего. Снисхождение. Тёплое, любящее.
— Пап. Ну ты чего. Ты себя накручиваешь.
— Ника, я не придумываю…
— Тебе же нельзя волноваться, ты после инфаркта. Ну искали и искали, может, правда квитанцию. Какое воровство, пап, это же мама. Ты выпей успокоительное, тебе покой нужен. Всё, я на пары бегу, вечером наберу. Целую!
Покой. Слово в слово как у её матери.
Я повесил трубку и остался один. Совсем. Для родной дочери я — больной старик, который бредит. И понял я в ту минуту простую вещь: если хочу узнать правду — а похоже, если хочу выжить, — придётся самому.
Сорок лет логики и точных доз вдруг заработали с бешеной скоростью. Что им нужно? Квартира. Эта трёшка-сталинка в центре Самары, на Самарской, родительская моя, добрачная. Тимур на неё давно облизывался — «неэффективно используется, старику столько метров не надо».
И вот тут всё сошлось. Развод Зине в этой квартире ни метра не даёт — она моя, добрачная. А вдове — половина. Вдове.
«Ты же должен был спать».
Меня прошиб такой холод, что зубы застучали. Почему баночка опустела именно вчера? Я сорок лет учил студентов: самый удобный яд для сердечника — тот, что и искать не станут. Передоз снотворного, остановка во сне. «Ах, бедный Юрий Платонович, не оправился». И заключение готово.
Я набрал кошелёк и крикнул в прихожую, что пройдусь — врач велел гулять.
— Юрочка, куда один? Давай Тимура попрошу, он подъедет…
— Сам. — Получилось резче, чем хотел. — Сам. Тут, вокруг дома.
Она повязала мне шарф своими руками. Теми самыми.
Дошёл до аптеки на углу.
— Девушка, вот это снотворное. — Протянул пустую баночку.
— Вам одну упаковку?
— Две, — сказал я.
Профессиональная привычка, наверное. Я никогда в жизни не доверял одной банке. А может, уже понимал, зачем мне вторая. Одну поставлю на тумбочку. Приманкой. Вторую спрячу.
Вечером Зина вплыла в спальню по расписанию.
— Юра, таблетку выпил? Не забыл?
— Принял, дорогая. Спасибо. — И посмотрел ей прямо в глаза.
— Ну и умничка. Спи, милый.
Таблетка из новой пачки лежала у меня под языком. Как она вышла — я её выплюнул и смыл. Лёг, закрыл глаза. И стал ждать.
Лежать, притворяясь спящим, когда сердце колотится так, что вот-вот услышат через стену, — это, я вам скажу, пытка похуже физической боли. Я заставлял свой шестидесятилетний инфарктный организм дышать ровно. Вдох, выдох. А внутри всё кричало.
Зина ушла на кухню. Звякнула чашка, заработал телевизор, какой-то вечерний сериал. Так буднично. И от этой будничности было страшнее всего.
Минут через сорок — тихий щелчок входного замка. Если б я спал, не услышал бы. Но я не спал.
Тимур. Пришёл.
Шёпот в прихожей. Шаги. Запах — от Тимура всегда несло дорогим одеколоном и табаком — заполз в спальню. Они подошли к кровати. К моей стороне.
Я приоткрыл один глаз. Сквозь ресницы, чуть-чуть.
— Спит, — выдохнула Зина.
— Как убитый, — так же тихо Тимур. — Давай уже.
И я увидел. В мутном лунном свете моя жена взяла с тумбочки мою новую полную баночку. А Тимур полез в карман куртки и достал другую. Один в один — форма, крышка, размер. Передал ей. Она поставила его банку на тумбочку, а мою зажала в кулаке.
Подмена. На моих глазах.
Я закрыл глаз. Сердце пропустило удар и зашлось паникой.
— Всё, — шепнула Зина. — Пойдём.
Дверь щёлкнула, Тимур ушёл. Зина легла в комнате дочери — она часто там спала, «чтоб тебя, Юрочка, не будить, ты ворочаешься».
Я сел в темноте. Меня колотило. Взял с тумбочки баночку — полную. Потряс. Таблетки глухо стукнули внутри.
Я-то думал — деньги. Думал — квартиру выманить хотят. Какой я был наивный. Это было не мошенничество. Это было тихое, домашнее, аккуратное убийство. Они даже руки пачкать не хотели — хотели, чтобы я просто не проснулся.
И вот тут страх во мне начала вытеснять злость. Чёрная, холодная — профессор-интеллигент в себе такой и не подозревал. Они списали меня в отработанный материал.
Я закрылся в ванной, пустил воду, чтоб не услышала. Полиция? Что я скажу — «жена подменила мне таблетки, пока я притворялся спящим»? Зина заплачет, расскажет про мою паранойю после инфаркта, про то, что я сам две банки купил, — и поверят ей. А меня на освидетельствование.
Но у меня было доказательство. Вот оно, в кулаке.
Я набрал Нику. Руки тряслись, еле попал.
— Никуша. Приезжай. Сейчас же, бери такси, я оплачу. И главное — матери ни звука. Это вопрос жизни, дочка.
На том конце впервые за день исчезла та снисходительная тишина.
— Еду, папа.
Приехала через сорок минут, своим ключом. Бледная, в куртке. Я молча затащил её в кабинет, запер дверь, включил лампу под зелёным абажуром.
— Пап, ты весь трясёшься. Приступ?
— Прозрение, — сказал я и поставил на стол баночку. — Это мне оставили мама с Тимуром. Ночью. Я притворялся спящим — и видел подмену.
Достал из ящика, из-под старых конспектов, вторую — настоящую.
— А эту я сегодня купил и спрятал. Их две, одинаковых. Ту, что я поставил на тумбочку, они унесли. А эту — подложили.
Ника смотрела на два совершенно одинаковых пузырька. И её утренняя взрослая уверенность сползала с лица, как тающий воск.
— Пап… ты что такое говоришь?
— Я говорю, что в этой банке — доза, от которой моё сердце просто остановится. Тихо, во сне. «Как и должно быть».
Она протянула руку. Не коснулась — подержала ладонь над ними. Потом подняла на меня глаза. Сомнения там больше не было. Был ужас.
— Мама… — выдохнула. — И Тимур.
— Из-за квартиры, дочка.
Я думал — заплачет, забьётся в истерике, моя девочка. А ужас в её глазах вдруг сменился чем-то твёрдым. Незнакомым. Стальным.
— В полицию, — начал я.
— Нет, — отрезала Ника. Голос ровный, чужой почти. — И что мы им скажем? Она разыграет трагедию, скажет, что ты болен, что сам бредишь. Заплачет — и поверят ей. Тебя на освидетельствование, а её — отпустят.
До ужаса права. В двадцать лет.
— Эту банку я забираю. На экспертизу. Но тайно. — Она спрятала пузырёк в сумку. — А на тумбочку поставим другую. У тебя витамины есть? В похожем флаконе?
— В комоде…
— Неси. Папа, твоё настоящее снотворное спрячь так, чтоб они не нашли. И слушай. Мы не можем просто ждать. Их надо заставить проговориться. Поймать на живца.
— Какого живца?
— Тимур мне все уши прожужжал про эту квартиру — что неэффективно, что старику не надо. Они думают, ты уже почти. — Она запнулась на этом слове. — Значит, пусть думают, что план работает. Тебе придётся сыграть. Тебе придётся умирать.
Я смотрел на свою дочь, которая только что спасла мне жизнь и тут же хладнокровно строила план, от которого у меня стыла кровь.
— Никуша, ты в своём уме? Я профессор, я не актёр…
— У нас нет выбора, пап. — Она взяла мою руку. Ладонь ледяная, а хватка крепкая. — Они должны заторопиться. Они же хотят продать квартиру, пока ты тут, пока можно подпись подделать. Тимур в этом разбирается, я уверена. А мы их на этом и возьмём.
Через пару дней она позвонила им. Я лежал в спальне и слышал только голос Зины из кухни.
— Леночка… то есть, Никуша, что случилось? — Тревога в голосе была такая искренняя, что я бы и сам поверил. — Не узнал тебя? Господи… Я же говорила, состояние тяжёлое… — Пауза. И тон поплыл, потеплел. — Какие покупатели? Серьёзные?.. Сегодня?.. — Ещё пауза, я будто видел, как она думает. — Нет-нет, ты права. Шанс упускать нельзя. Вези. В семь? Мы с Тимуром будем.
Трубку положила — и тут же набрала снова.
— Тимурчик, срочно ко мне. Никуша созрела. Покупатели. Сегодня в семь.
В голосе у неё звенел восторг. Плохо скрытый.
А я лежал в своей спальне, в квартире, которую через два часа придут покупать, и должен был изображать угасание. И знаете — мне в тот момент было уже не страшно. Мне было брезгливо.
Ровно в семь — звонок. Я закрыл глаза и приготовился к последнему выходу.
— Заходите, заходите! — медовый голос Зины в прихожей. — Тимур, встречай!
— Здравствуйте. Мы по объявлению, насчёт квартиры. — Незнакомый мужской бас, спокойный.
— Очень приятно, — Тимур уже хозяином. — Вячес… Тимур. Проходите.
Я слышал, как они пошли по комнатам. Тимур вёл их, как риелтор, как будто всё уже его.
— Вот зал, двадцать два метра, паркет дубовый, настоящий. Потолки три метра, сталинка, сами понимаете. Тут можно всё снести, студию замутить, лофт шикарный, слышь. Район — золото.
— А с документами? — второй голос, повыше. — Квартира приватизирована?
— Чисто всё, — не моргнув. — Один собственник. Отец… ну, он давно уже. Подготовим в лучшем виде.
Они продавали мою квартиру при живом мне.
Шаги приблизились к спальне.
— А это что за комната?
— Это… — Зина понизила голос до трагического шёпота. — Это спальня. Тут муж. Юрий Платонович. Он очень плох.
— Можно взглянуть? Нам метраж понимать.
— Только тихо, он спит, — засуетился Тимур. — На лекарствах.
Дверь открылась. Свет из коридора. Вошли четверо — Зина, Тимур и двое в дорогих пальто, которые так и не сняли. Я дышал тяжело, со свистом, отвернувшись, но оставив себе щёлку.
— Вот, — Тимур махнул в мою сторону. — Ну, видите.
— Видим. Квартира хорошая. Но есть проблема, — сказал бас, глядя прямо на меня.
— Какая? — напрягся Тимур.
— Владелец-то живой.
Повисла тишина. И Тимур, решив, что перед ним свои, циничные люди, которым надо просто всё разъяснить, шагнул вперёд. Облокотился о косяк. Усмехнулся.
— Да не проблема это. Вообще не проблема. Он на сильных таблетках, врачи сказали — вопрос дней. Может, и эту ночь не переживёт.
Мой пасынок стоял в двух шагах от меня и торговал датой моей смерти.
А Зина молчала. Не сказала «Тимур, ты что несёшь». Не сказала «не смей». Стояла рядом и молчала. Соглашалась.
— Вопрос дней, — повторил бас, будто пробуя на вкус. — Это, конечно, меняет…
Я медленно, скрипя кроватью, начал садиться.
— А я, — сказал я в полной тишине, — кажется, передумал умирать.
Мой голос — чистый, твёрдый, без всякого свиста — разрезал спальню.
Если б рванула граната, эффект был бы слабее.
Зина не вскрикнула. Она издала какой-то булькающий звук, схватилась за горло, и вся кровь отлила от лица. Смотрела на меня, как на выходца с того света.
Тимур окаменел. Усмешка застыла, превратилась в оскал. Папка выпала из рук, листы — веером по полу. Он открывал и закрывал рот, как рыба на льду.
— Юра… — прошелестела Зина.
Я включил лампу. Свет ударил им в лица.
— Передумал, Зина, — повторил я спокойно, спуская ноги на пол. — План немного скорректировали без вашего участия.
— Бать, что за цирк?! — у Тимура прорезались истерические нотки.
— Цирк? — бас шагнул из тени. Он расстегнул пальто, достал диктофон. Маленький, профессиональный. Нажал.
«…Он на сильных таблетках, вопрос дней. Может, и эту ночь не переживёт».
Голос Тимура, самодовольный, мерзкий, заполнил комнату.
— Что это?! — взвизгнул он. — Вы кто такие?!
— Олег Романович, — представился бас. — Адвокат. А это мой коллега, Денис Палыч. Мы не покупатели. Скажем так — фиксация.
— Это подстава! Это незаконно! Я жаловаться буду!
— Жаловаться, — спокойно уточнил Денис Палыч, делая шаг. — На что? На то, что вы при двух свидетелях сообщили о полной уверенности в скорой смерти владельца, у которого пытаетесь отнять квартиру? А ваша мать, как супруга, этому не препятствовала, а способствовала?
— Это слова! Он старый, больной, он бредит!
— Слов мало, — тихо сказала Ника.
Она шагнула из коридора и встала между нами. Подняла руку. В кулаке — тот самый пузырёк, белый с синей этикеткой.
— А вот этого, — сказала она, глядя не на Тимура, а прямо в глаза матери, — для экспертизы хватит.
Если диктофон был ударом, то пузырёк стал контрольным.
Зина посмотрела на банку, на меня, на дочь. И всё, что она годами выстраивала — вся забота, вся ложь, — рухнуло в одну секунду. Она закрыла лицо руками и сползла по косяку на пол. Не плакала. Выла. Глухо, как раненый зверь.
— Что ты наделала, — прохрипел Тимур дочери.
— Я спасла отца. А ты, — Ника кивнула на мать, — её убивал. Вместе с ней.
— Заткнись, Тимур, — оборвал Олег Романович. — Каждое твоё слово сейчас против тебя и против неё.
— С юридической точки зрения, — сухо продолжил Денис Палыч, — мы имеем, первое, аудиозапись сговора. Второе, вещественное доказательство на токсикологию. Плюс показания Юрия Платоновича о подмене, плюс диагноз. Складывается в покушение на убийство группой лиц по предварительному сговору. Это очень серьёзные сроки.
Тимур сдулся. Весь его лоск, вся наглость — будто выпустили воздух.
— Мы не хотели… Мам, скажи им.
Но Зина уже ничего не могла сказать. Сидела на полу и раскачивалась.
Олег Романович повернулся ко мне:
— Юрий Платонович, наряд будет здесь через десять минут. Возьмут обоих.
Я посмотрел на Зину. На женщину, с которой прожил половину жизни. Мать моей дочери. Она сидела на коврике в прихожей — жалкая, раздавленная.
— Нет, — сказал я. — Полиции не надо.
Ника глянула с удивлением, Тимур — с проблеском надежды.
— Папа…
— Это, — сказал я, — решим мы сами.
Дочь поняла. Она посмотрела на мать. Долго.
— Вставай, — сказала Ника ледяным голосом. — Забирай его и уходите. Навсегда. Вещи потом выставим.
— Куда же я… — прошептала Зина.
— Мне всё равно. К нему. Куда угодно. Здесь вы больше не живёте.
Тимур опомнился первым — сообразил, что им дарят свободу. Дёрнул мать за руку, потащил к двери.
На пороге Зина обернулась. Я никогда не забуду этот взгляд. В нём не было раскаяния. Была ненависть. К тому, кто выжил. Кто её поймал.
Потом она посмотрела на дочь.
— Ты… — прошипела.
— Я тебе не дочь, — тихо ответила Ника. — А ты мне не мать.
Дверь захлопнулась. Звук повис в воздухе — оглушительный в наступившей тишине.
Олег Романович деликатно кашлянул.
— Вы уверены насчёт полиции?
— Уверен.
— Тогда настоятельно советую — сразу на развод и раздел, пока они новых шагов не предприняли. Поможем, бесплатно. Считайте — старый долг. — Он чуть улыбнулся. — Вы ведь меня, Юрий Платонович, в аспирантуру когда-то за уши вытащили. Я вашу подпись под рекомендацией двадцать лет помню. Никуша нас через университетских и нашла. Толковая у вас дочь.
Тесен мир. Я и не узнал в этом солидном басе того тощего парня с кафедры.
Они ушли — тихо, профессионально. Мы с Никой остались среди разбросанных по полу планов БТИ и выписок.
Она разжала кулак. Пузырёк лежал на ладони. Прошла на кухню, к мусорному ведру — и остановилась.
— Нет, — сказала. — Не так.
Взяла пакет, аккуратно уложила туда пузырёк, добавила диктофон, что оставил ей Олег Романович.
— Это сохраним. Чтоб они знали, что у нас есть.
Страховка. И тут моя стальная девочка села на табурет и заплакала. Молча. Крупные слёзы катились по щекам, а она просто смотрела в стену.
Я обнял её за плечи.
Прошло месяца три-четыре. Время после того вечера текло вязко, иначе. Зины и Тимура нет — Олег Романович всё устроил: развод, выписка Тимура по суду, Зине выделили её долю в совместно нажитом, без единого метра моей квартиры. Уехали. Куда — не знаю и, честно говоря, знать не хочу.
Ника взяла академ.
— Не могу сейчас учиться, пап. Хочу дома побыть. А то ты опять таблетки забывать начнёшь.
Только таблеток больше нет. На кухонном столе, чистом, — старый чайник, две чашки и шахматная доска. Ника заставила меня снова достать шахматы, заставила гулять. Вытащила.
Я передвинул белого ферзя на клетку.
— Знаешь, дочка. Сорок лет я людям про яды рассказывал. Какая доза лечит, какая убивает. А самую опасную дозу в своём же доме проглядел. — Я усмехнулся. — Сердце-то мне починили. А вот что я двадцать лет на кухне смотрел и не видел — это, выходит, мне самому лечить.
Ника подняла глаза. И впервые за эти месяцы улыбнулась. По-настоящему.
— Зато теперь видишь. — Она взяла чёрную ладью. — Твой ход, пап.
Вот и весь сказ. А я до сих пор иногда просыпаюсь ночью от жажды — и первым делом смотрю на пустую тумбочку. Пустую. И сплю дальше спокойно.
Скажите честно, мужики, — а вы бы на моём месте их тогда отпустили? Или вызвали наряд и довели до суда, до конца? Напишите, как бы поступили вы.