— Мясо жестковато вышло, Тонь. Ты бы его отбивала получше, что ли. А то жуешь, как подметку.
Геннадий отодвинул пустую тарелку на край стола и сыто откинулся на спинку стула.
Антонина стояла у раковины. Сполоснула пальцы под струей воды, стряхнула капли. Плечи ныли после долгой смены в магазине, гудели ступни. Она перевела взгляд на мужа.
Геннадий ковырял в зубах зубочисткой, всем своим видом демонстрируя удовлетворение от жизни. Он занимал на кухне непозволительно много места. Раскинул локти, вытянул ноги. Искренне считал, что заслужил этот отдых, хотя вернулся со своей непыльной работы в конторе на два часа раньше жены.
— В следующий раз сам отобьешь, — без агрессии отозвалась Антонина. — Молоток в ящике. Мясо в морозилке.
Геннадий снисходительно хмыкнул.
— Ну началось. Чуть что, сразу в штыки. Я же тебе как лучше советую, по-семейному. Мужик в доме должен указывать на недочеты, чтобы порядок был. Мой отец, царство небесное, матери спуску не давал. Зато супы всегда наваристые были. Дисциплина!
Антонина плотно закрыла кран.
Эта песня про отца и дисциплину звучала последние восемь лет регулярно. Геннадий вырос в семье, где мужчина считался подарком небес по факту своего рождения. Его мать пылинки с мужа сдувала, а старшая сестра Эльвира с малолетства приучалась братику прислуживать.
Гена впитал эту модель намертво. Он не был злым человеком. Он был просто кристально, железобетонно уверен, что осчастливил Антонину своим присутствием. Что его бас, его советы по готовке и то, как он важно проверяет квитанции за свет (никогда их не оплачивая), создают тот самый надежный мужской тыл.
В прихожей резко залился трелью дверной звонок.
— О, это Эля! — Геннадий резво подорвался со стула. — Открой, Тонь. У меня руки жирные.
Антонина вытерла руки о тряпку и пошла в прихожую.
На пороге стояла золовка. Эльвира ввалилась в квартиру, как ледокол. Стянула с себя плащ, бросила его на пуфик. На пальцах массивной руки блеснул перстень с темным камнем.
— Привет, работящим! — зычно поприветствовала она. — Гена дома? Отлично. Я по делу.
Не дожидаясь приглашения, Эльвира протопала прямо в гостиную. Антонина, переглянувшись с вышедшим в коридор мужем, пошла следом.
В гостиной золовка уже деловито прикладывала металлическую рулетку к стене у окна. Лента с сухим треском вытянулась до самого плинтуса.
— Метр восемьдесят, — вполголоса подсчитала Эльвира. — Отлично. Угловой диван встанет как влитой. А вот тут шкаф поставим.
— Какой шкаф, Эля? — Антонина остановилась в дверном проеме.
— Обычный. Под одежду.
Эльвира отпустила рулетку, та с лязгом свернулась в корпус.
— Никита мой институт заканчивает, — тоном, не терпящим возражений, сообщила золовка. — Мальчику двадцать три. Жить с матерью в одной комнате в хрущевке уже неприлично. Ему личная жизнь нужна. Девочек водить, отдыхать. А у вас тут красота. Гостиная здоровенная, пустует почитай.
Антонина медленно перевела взгляд на мужа.
Геннадий стоял рядом с сестрой. Лицо его выражало ту самую гордость патриарха, который вершит судьбы своей семьи.
— Мы с Элей посовещались и решили, — веско произнес он. — Пацану нужен старт. Родня все-таки, не чужие люди. В субботу перевезем его вещи сюда.
В комнате стало очень душно. Антонина почувствовала, как заныло под лопаткой — верный признак поднимающегося давления.
— У нас нет пустующих комнат, — раздельно произнесла она. — Мы спим в этой гостиной. Это единственная большая комната в квартире.
— Тоня, не зуди, — поморщился Геннадий. — Мы с тобой за ширмочкой отлично поместимся. Потеснимся. Я сестре обещал помочь. Мое слово твердое. Сказал — сделал.
Эльвира поправила цепочку на груди.
— Вот именно, Антонина. Вы вдвоем в таких хоромах шикуете, а мой Никитушка мыкается. По совести надо поступать. Гена как хозяин все правильно рассудил. У него сердце за племянника болит.
— Как хозяин? — Антонина почувствовала, что усталость последних лет внезапно отступила, уступив место холодной, звенящей ясности.
Она не стала кричать. Не стала бить посуду. Просто поняла, что в этот самый момент, слушая щелчки рулетки, измеряющей ее территорию, она больше не может выносить этот абсурд.
— А кто? — Геннадий выпятил грудь. — Я мужик. Я в эту квартиру столько вложил, что имею полное право голоса. Кто плитку в ванной испанскую покупал? Кто балкон стеклил? Я сказал, что пацан будет жить здесь, значит, так и будет.
Антонина смотрела на него и поражалась. Он ведь действительно в это верил.
За восемь лет брака Геннадий ни разу не заплатил коммуналку. Считал это «женскими бытовыми мелочами». Продукты покупал только по большим праздникам, притаскивая банку икры или дорогую колбасу, чтобы потом неделю питаться тем мясом, которое Антонина покупала на оптовой базе.
Зато четыре года назад он получил крупную премию. И вместо того чтобы закрыть часть кредита, торжественно купил испанскую плитку в санузел. Сам нанял мастера. Сам руководил процессом. Эта плитка стала его индульгенцией на всю оставшуюся жизнь. Когда прошлой зимой Гена проиграл на ставках крупную сумму, и Антонина три месяца тащила на себе два кредита, он оправдывался именно этой плиткой.
— Значит, Никиту сюда? На наш диван? — уточнила Антонина.
— Вы пока шкаф свой старый освободите, — вмешалась Эльвира, восприняв вопрос как согласие. — Мальчику надо рубашки вешать. Он у меня аккуратист. Гена, ты с машиной поможешь на выходных коробки перевезти?
— Обижаешь, сестра! Само собой.
Антонина молча смотрела, как эти двое взрослых людей совершенно искренне делят ее квадратные метры. В их картине мира женщина просто должна была подвинуться.
— Не надо машину, Гена, — Антонина оперлась о косяк двери. — Никита сюда не переедет.
Эльвира замерла с рулеткой в руках.
— Это еще почему? Тебе для родного племянника мужа жалко метров? Мы же не навсегда. Года на два-три, пока на ноги не встанет.
— Жалко, Эля.
Геннадий грузно шагнул вперед.
— Тоня, края-то видь! — голос его набрал угрожающие децибелы. — Я тебе русским языком сказал: пацан будет жить здесь! Это мое решение! Я глава семьи, и я себя уважать заставлю!
Он навис над женой, ожидая привычного отступления. Всю жизнь перед его гневом отступала мать, отступала сестра. Он свято верил, что громкий голос — это и есть окончательный аргумент, против которого нет приема.
Антонина не отступила.
— Глава семьи, Гена, это тот, кто решает проблемы, — она смотрела прямо в его налитые возмущением глаза. — А не тот, кто создает их за чужой счет.
— Я тебе мало сделал?! — взвился муж. — Да если бы не я, ты бы в этой халупе с голыми стенами сидела! Плитка! Балкон! Я все нервы на этот ремонт убил!
— Твоя испанская плитка, Гена, обошлась в сорок тысяч рублей. Четыре года назад. Балкон стоил шестьдесят. Итого сто тысяч за восемь лет.
— Ты мне копейки считать будешь?!
— Буду, — отрезала Антонина. — Потому что за эти же восемь лет я оплатила коммуналку на семьсот тысяч. Я покупала еду каждый день. Я закрывала твои ставки прошлой зимой.
Эльвира возмущенно всплеснула руками.
— Ну и меркантильная же ты баба, Тоня! Брат, ты посмотри, кого пригрел! Она же тебя ни во что не ставит! Выгоняет мальчика на улицу!
— Мальчику двадцать три года, — напомнила Антонина, не глядя на золовку. — У мальчика есть руки и ноги. Пусть снимает комнату.
— Да у него зарплата смешная! — запричитала Эльвира. — Как он за съем платить будет? Ему же еще одеваться надо!
— Это не мои проблемы.
Геннадий сжал челюсти. Его картина мира трещала по швам. Авторитет рушился прямо на глазах у старшей сестры. Надо было срочно возвращать контроль.
— Значит так, — он наставил на жену толстый палец. — Или Никита въезжает в субботу, или я ухожу. Терпеть такое неуважение к моей родне я не стану. Я мужик. Меня баба под каблук не загонит.
Он победно посмотрел на сестру. Вот он, шах и мат. Сейчас Антонина испугается перспективы остаться одной в сорок шесть лет, извинится и пойдет освобождать шкаф.
Антонина посмотрела на его выставленный палец. Усталость в плечах куда-то испарилась.
— Хорошо, Гена, — она коротко кивнула.
Геннадий шумно выдохнул, расслабляя плечи.
— Я так и знал, что ты одумаешься. Завтра ключи дашь...
— Я одумалась, — перебила Антонина. — На балконе лежат пустые коробки от телевизора и микроволновки. Твои вещи туда отлично поместятся.
В гостиной повисла тяжелая, плотная пауза.
— Чего? — Гена растерянно моргнул.
— Ты сказал: или Никита, или ты уходишь. Я выбираю второе. Собирай вещи, Гена.
Эльвира попятилась в прихожую.
— Тоня, ты ума лишилась? Из-за пустяка семью рушить?!
— Для вас это пустяк. А для меня — конец терпения.
— Я никуда не пойду! — выкрикнул Геннадий. Голос его предательски сорвался на высокие ноты. Вся патриархальная спесь слетела в одну секунду. Одно дело пугать уходом, и совсем другое — услышать согласие. — Это мой дом! Я тут живу! У меня прописка!
— Твоя временная регистрация закончилась в прошлом месяце, — Антонина скрестила руки на груди. — Я ее не продлевала.
— Я ремонт делал! Я плитку клал!
Антонина отступила на кухню. Выдвинула ящик стола. Достала тот самый молоток для отбивания мяса, о котором они говорили полчаса назад. Вернулась и протянула его мужу.
— Иди в ванную.
Геннадий отшатнулся.
— Зачем?
— Отбивай свою плитку. Можешь сложить ее в коробку и забрать с собой. Это единственное, что здесь твое, Гена. Все остальное — мое.
Геннадий смотрел на молоток, словно это была ядовитая змея. Он перевел растерянный взгляд на сестру. Искал поддержки, ждал, что она вступится, как в детстве.
— Эля... ты скажи ей... Она же больная.
Но Эльвира уже спешно натягивала плащ. Чужие разборки с перспективой выставления брата на улицу в ее планы не входили. Тем более на ее собственные квадратные метры.
— Сами разбирайтесь, — сухо обронила золовка, дергая молнию. — Моей ноги здесь больше не будет. Сумасшедший дом.
Она выскочила на лестничную клетку, даже не прикрыв за собой дверь.
Геннадий остался стоять посреди гостиной. Без сестры за спиной он вдруг показался очень сутулым и неуверенным. От грозного хозяина не осталось и следа.
— Тонь... ну ты чего? — он попытался криво улыбнуться. — Ну погорячились оба. Да бог с ним, с Никиткой. Пусть сам крутится. Чего мы из-за чужого пацана собачимся?
— Коробки на балконе, — повторила Антонина.
Она смотрела на него без злобы. Просто с бесконечной усталостью от человека, который восемь лет питался ее ресурсами и искренне верил, что это она должна быть ему благодарна. Гена понял, что это не ссора. Ссорятся, когда хотят выторговать условия. А здесь торговля закончилась.
К полуночи три картонные коробки и старый чемодан стояли в прихожей. Геннадий пыхтел, обматывая их скотчем. Он все еще тянул время, надеялся, что жена окликнет, предложит попить чаю, остынет.
Антонина просто стояла в проеме кухни и ждала.
Он подхватил самую легкую коробку. Вышел на площадку, бормоча проклятия в адрес неблагодарных баб.
Антонина закрыла дверь и повернула замок на два оборота.
Ближе к первым заморозкам общие знакомые рассказали Антонине новости. Гена все-таки переехал к сестре. Теперь Эльвире предстояло делить малогабаритную хрущевку с великовозрастным сыном Никитой и внезапно вернувшимся братом. Братом, который очень любил рассуждать о мужской дисциплине и испанской плитке, но совершенно не умел платить за свет.
