— Если мы не продадим её сейчас, Вера Михайловна просто ляжет на рельсы, а у нас в семье, слава богу, никто Анной Карениной быть не планировал.
Екатерина медленно опустила половник в кастрюлю со свежим щавелевым супом. Июнь накрыл пригород удушливой волной, в открытое окно кухни тянуло ароматом цветущей сирени и соседского шашлыка, а Ян стоял посреди двенадцатиметровой кухни в семейных шортах в крупную ромашку и вещал так, словно выступал на съезде народных депутатов.
— Ян, дорогой, твоя мама не ляжет на рельсы по одной простой причине — у неё абонемент в поликлинику расписан на три месяца вперёд, — Катя вытерла руки о фартук с изображением весёлых поварят. — И вообще, давай проясним. Эту дачу строил мой отец. Своими, между прочим, руками. Инженерными. Из кирпича, который он выбивал по профсоюзной линии три года. С какого перепугу мы должны её продавать ради того, чтобы у твоей сорокалетней сестрицы Ирочки появилась вторая квартира для сдачи в аренду?
— Ира несчастна, Кать, — Ян сделал трагическое лицо, которое обычно использовал, когда просил прощения за забытую на парковке картошку. — У неё депрессия. Она считает, что её обделили при разделе дедушкиного наследства. А вторая квартира — это стабильный пассивный доход, инвестиция в ментальное здоровье.
— В ментальное здоровье Ирочки отлично инвестирует лопата на шести сотках, — отрезала Катя. — Поверь мне, два ряда окученной картошки снимают любую хандру почище скандинавской ходьбы. А если ей мало, пусть идёт работать. На дворе середина июня, у нас Тоня колледж оканчивает, Женьке семнадцать, ему к репетиторам ходить надо, чтобы в институт на бюджет пролезть. А мы будем разбазаривать родовое гнездо ради Ирочкиных капризов?
Разговор прервался явлением Тони. Двадцатилетняя дочь ввалилась на кухню, шлёпая сланцами, и сразу полезла в холодильник, проигнорировав родительскую дискуссию. Она извлекла оттуда банку с кабачковой икрой и начала есть её прямо ложкой, уставившись в телефон.
— Тоня, возьми хлеб, — машинально заметила Катя. — И тарелку. Мы не в походе.
— Мам, отстань, у меня стресс, — буркнула Тоня, не отрывая взгляда от экрана. — Препод по экономике сказал, что мой диплом — это художественный вымысел, не имеющий отношения к реальности.
— Весь в отца, — вздохнула Катя, косясь на Яна. — У того тоже сейчас проект века. Продать дачу, купить квартиру, осчастливить родственников за чужой счёт. Аттракцион невиданной щедрости.
Ян оскорблённо поджал губы и ушёл в комнату, громко шаркая тапками. Катя осталась стоять у плиты. Её внутренняя калькуляция работала без сбоев. Дача — это не просто шесть соток с деревянным домиком и баней, где печь топилась так, что уши сворачивались в трубочку. Это был её личный бастион. Место, где можно было скрыться от семейного шума, вырастить образцовые помидоры сорта «Бычье сердце» и просто посидеть на веранде с чашкой чая, глядя, как сумерки опускаются на кооперативные участки. И теперь этот бастион хотели пустить с молотка ради Ирочки, которая за всю жизнь пальцем о палец не ударила, зато твёрдо знала, что ей все должны по факту её существования.
К вечеру градус семейного кипения достиг апогея. Появился Женя, семнадцатилетний оболдуй, от которого пахло дешёвым дезодорантом и речной тиной — ходил с парнями на карьер.
— Мам, там бабушка Вера приехала, — сообщил он с порога, закидывая рюкзак на обувную полку так, что та жалобно звякнула. — Сидит в большой комнате, плачет. Папа ей валидол капает.
Катя глубоко вздохнула, сосчитала до десяти, вспомнила крылатую фразу из старого доброго фильма про то, что «наши люди в булочную на такси не ездят», и пошла в гостиную.
Вера Михайловна сидела в кресле, величественная и скорбная, как памятник неразделённой материнской любви. В руке она держала носовой платок, пахнущий мятными каплями. Ян преданно сидел на корточках у её ног, изображая верного санчо пансу.
— Катенька, — слабым голосом произнесла свекровь, стоило невестке переступить порог. — Ты только не сердись. Но я уже пообещала Ирочке. Риелтор завтра приедет смотреть участок. Человек солидный, готов сразу дать хороший аванс.
Катя опёрлась о косяк двери. Внутри неё проснулся маленький, но очень злой прокурор.
— Вера Михайловна, стесняюсь спросить, а что именно вы пообещали Ирочке? Мою собственность? По документам дача оформлена на меня. Нам её мой папа подарил на свадьбу, если вы забыли.
— Ну мы же… — Вера Михайловна осеклась, наткнувшись на ледяной взгляд Кати, и быстро переиграла: — Катя, ну надо же иметь сострадание! Ирочка спит на неудобном диване в своей однушке, у неё спина болит. Ей нужен стимул в жизни. А если будет вторая квартира, она её сдавать начнёт, у неё появится уверенность в завтрашнем дне. Зачем вам эта дача? Одни расходы! Налог плати, за свет плати, взносы эти бесконечные… А выхлоп какой? Три ведра кривых огурцов?
— Огурцы у меня прямые, сорт «Герман», — ледяным тоном ответила Катя. — И вообще, Вера Михайловна, если Ирочке неудобно спать, пусть купит ортопедический матрас. Это значительно дешевле, чем продавать чужую недвижимость. Ян, ты вообще соображаешь, что происходит?
Ян поднялся с корточек, стараясь выглядеть солидно, хотя шорты в ромашку сильно портили образ солидного мужчины.
— Катя, мама права в одном. Нам тяжело её содержать. В прошлом году забор чинили — пятнадцать тысяч отдали. В этом году насос в колодце сгорел — ещё десятка. А тут реальные деньги. Мы Ире поможем, а остаток… ну, остаток отложим Женьке на учёбу. Если на бюджет не пройдёт.
Женька, торчавший в коридоре, мгновенно оживился:
— О, пацаны, мне бабки на уник подгонят! Можно я тогда сразу права куплю?
— Марш в свою комнату учить историю! — рявкнула Катя так, что кот Василий, спавший на подоконнике, пулей взлетел на шкаф. — Права он купит. Сначала аттестат получи без троек, юрист комнатный.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Вера Михайловна снова прижала платок к глазам, издав звук, похожий на свист закипающего чайника.
— Я так и знала, — прошептала она. — Чужая кровь — она и есть чужая. Нет чтобы семье помочь…
Катя поняла, что дискуссия зашла в тупик, характерный для всех семейно-имущественных споров на постсоветском пространстве. Спорить было бесполезно. Нужно было действовать.
На следующее утро, пока Ян мирно храпел, а дети спали законным сном каникуляров, Катя собрала сумку. В неё отправились: старый рабочий халат, пара банок тушёнки, три буханки хлеба и запас семян скороспелого редиса.
Она не стала устраивать скандалов. Она просто написала на листке из школьной тетради: «Уехала на дачу. Спасать урожай и своё психическое здоровье. Обеды в холодильнике, стиральная машина включается кнопкой "Старт", а не криком "Мама!". Целую, Катя».
Дорога на электричке заняла час. Июньское солнце уже припекало, в вагоне пахло рассадой, сыростью и пирожками с ливером, которые разносила дородная женщина в фартуке. Катя сидела у окна и чувствовала, как с каждым километром от города с её плеч спадает тяжесть семейного быта.
Дача встретила её тишиной и буйством зелени. Трава на участке, конечно, уже поднялась по колено — Ян обещал покосить ещё в майские праздники, но, как водится, «занят был на работе». Зато пионы цвели так, словно их за это премировали. Огромные, розовые шапки клонились к самой земле, источая густой, сладкий аромат.
Катя переоделась, завязала волосы старой косынкой и вышла на крыльцо. В кармане зазвонил телефон. На экране высветилось: «Ян».
— Да, — сухо ответила она.
— Катя, ты где? Тут риелтор приехал! С покупателем! Мы на машине уже к СНТ подъезжаем. Мама с нами. Почему ключей от дома нет на обычном месте под ковриком?
Катя усмехнулась, глядя на блестящий навесной замок, который она лично защёлкнула пять минут назад, предварительно спрятав ключ в карман халата.
— А потому, Янек, что ключи у меня. И я никого на участок не пущу. Это моя частная собственность. Скажи своему риелтору, чтобы он разворачивал оглобли.
— Катя, ты с ума сошла? — в трубке послышался далёкий, но отчётливый возмущённый возглас Веры Михайловны. — Люди бензин тратили! Мы уже у ворот!
— Вот и отлично, — ласково сказала Катя. — Прогуляетесь на свежем воздухе. Июнь, птички поют, сирень цветёт. Для Ирочкиной депрессии — самое то. А ко мне не лезьте. Я занята. Я огурцы поливаю.
Она нажала отбой и с наслаждением выключила телефон.
Через десять минут у калитки зашуршали шины старенькой отцовской «Жигули», на которой Ян обычно ездил на рыбалку. Из машины поочерёдно выбрались: Ян (всё ещё в шортах, но уже в приличной рубашке), Вера Михайловна (в парадном кримпленовом костюме, несмотря на жару) и худой, бледный мужчина в сером костюме-тройке, который в этих декорациях смотрелся как инопланетянин. Это, видимо, и был риелтор. Ирочки, что характерно, среди них не было — Ирочка страдать предпочитала на диване в городе.
— Катерина! — Вера Михайловна подошла к забору и вцепилась в штакетник. — Открой немедленно! Что за детский сад? Мы привезли Эдуарда Петровича, он между прочим, солидный человек, у него клиенты с наличными!
Эдуард Петрович вежливо приподнял кожаную папку и попытался улыбнуться, но комар, севший ему прямо на переносицу, испортил всю солидность. Риелтор судорожно хлопнул себя по лицу.
Катя не торопясь подошла к забору, держа в руках старую пластиковую лейку.
— Здравствуйте, Эдуард Петрович, — приветливо сказала она. — Вы, конечно, мужчина импозантный, но зря приехали. Объект не продаётся. Хозяин объекта, то есть я, против. А эти двое граждан, — она кивнула на мужа и свекровь, — просто решили устроить вам экскурсию по живописным местам нашего района. За их счёт, разумеется.
Эдуард Петрович удивлённо посмотрел на Яна:
— Ян Борисович, вы же сказали, что все документы готовы и супруга согласна?
— Она… она просто погорячилась, — заикаясь, произнёс Ян, пытаясь протиснуть руку между досками забора, чтобы дотянуться до задвижки. — Кать, ну не позорь меня перед людьми. Мы же цивилизованные граждане.
— Вот как цивилизованный гражданин цивилизованному гражданину говорю: ступайте с богом, — Катя приподняла лейку и демонстративно полила куст шиповника прямо у забора, обдав брызгами лакированные туфли Эдуарда Петровича.
Риелтор отшагнул назад, оценивающе посмотрел на Катю, потом на Веру Михайловну, которая уже начала багроветь, и аккуратно закрыл папку.
— Знаете что, уважаемые, — сказал он сухим, профессиональным тоном. — Вы сначала в кругу семьи разберитесь, кто тут у вас главный и чей тут забор, а потом агентство отвлекайте. Мой выезд стоит три тысячи рублей. Ян Борисович, жду перевод на карту. Всего доброго.
Он развернулся и бодрым шагом направился в сторону автобусной остановки, на ходу отбиваясь от подмосковных мошек своей солидной папкой.
— Ну и ну, — Вера Михайловна проводила его взглядом, полным священного ужаса. — Катька, ты… ты просто ведьма. Ты сорвала такую сделку! Ирочка теперь точно руки на себя наложит!
— Не наложит, — спокойно отозвалась Катя, вешая лейку на гвоздь. — Руки у Ирочки заняты — она ими крем на лицо мажет три раза в день. Ян, если ты сейчас же не увёзёшь маму обратно в её законную квартиру, я перепишу эту дачу на фонд защиты бездомных енотов. Юрист в нашем СНТ как раз в соседнем доме живёт, он мне давно предлагал оформить завещание.
Ян понял, что шутки кончились. Катя в гневе была страшнее любого налогового инспектора. Он аккуратно взял маму под локоть и повёл к машине. Вера Михайловна шла, спотыкаясь о придорожные одуванчики, и громко сетовала на судьбу, которая послала её сыну такую черствую, неэмпатичную супружницу.
Катя осталась одна. Она заварила себе чай с листом смородины и мяты, села на веранде и вытянула ноги. На душе было на редкость спокойно. Борьба за суверенитет завершилась полной и безоговорочной победой.
Однако радоваться было рано. На следующий день, ближе к полудню, на дорожке у дома послышался странный стрёкот. Катя вышла на крыльцо и обомлела.
По тропинке, толкая перед собой старую тачку, нагруженную какими-то коробками и узлами, шла сама Ирочка. На ней были надеты огромные солнцезащитные очки на пол-лица и шёлковый халат с драконами, который волочился по пыльной траве. За ней, уныло опустив голову, шёл Женька, таща на плече огромный ковёр-самолёт, свёрнутый в рулон.
— Так, — Ирочка остановилась у крыльца и эффектно сдернула очки. — Раз ты не хочешь продавать дачу, Екатерина, значит, я буду здесь жить. Моя доля в семейном счастье должна быть реализована. Мама сказала, что воздух здесь полезен для моей нервной системы. Женька, бросай ковёр на веранду, и тащи коробку с моим фарфором. Живо!
Катя опёрлась о перила веранды, чувствуя, как внутри неё начинает тихонько тикать часовой механизм. Сюжет принимал совершенно неожиданный, даже гротескный оборот.
Ирочка устроилась с размахом, достойным королевы в изгнании. Лучшую комнату на втором этаже, где обычно спали дети, она заняла без боя, заявив, что там «лучше флюиды» и «меньше пахнет сыростью». Её коробки с кремами, журналами десятилетней давности и шёлковыми шарфиками заняли все свободные полки.
Женька, которого отец, видимо, прислал в качестве бесплатной рабочей силы для задобрения тёти, уныло сидел на табуретке в кухне и уплетал вторую тарелку щавелевого супа.
— Мам, папа просил передать, что он на работе до поздно, — прошамкал он с набитым ртом. — И что он надеется на твоё благоразумие. Тётя Ира сказала, что если её тут обидят, она подаст в суд на раздел какого-то общего имущества.
— Пусть подаёт, — Катя подлила сыну супа. — У неё денег на пошлину не хватит, она всё на свои маски для лица с экстрактом улитки тратит. Ты мне лучше скажи, Жень, ты зачем ковёр притащил?
— Бабушка велела. Сказала, Ирочке на полу холодно йогой заниматься. Она теперь йог. Ей доктор в интернете прописал для успокоения чакр.
Катя только покачала head. Конфликт поколений и сословий перешёл в фазу затяжной партизанской войны на отдельно взятом садовом участке.
Первые три дня Ирочка вела себя как изысканная дачница начала двадцатого века. Она выходила из комнаты не раньше полудня, пила чай исключительно из своей фарфоровой чашки (которую Кате строго запрещалось трогать) и томно вздыхала, глядя на парники.
— Катя, — заявила она как-то за ужином, ковыряя вилкой салат из свежих огурцов и редиски. — У тебя совершенно нет чувства прекрасного. Зачем этот огород? Тут нужно разбить английский газон, поставить беседку с колоннами и посадить гортензии. Это так вульгарно — копаться в земле ради трёх пучков укропа.
Катя, которая только что закончила прополку трёх грядок моркови и у которой спина теперь разгибалась исключительно со звуком старого сухого дерева, мило улыбнулась.
— Ирочка, душа моя. Английский газон требует стрижки каждые три дня. А гортензии — ухода, как породистые капризные болонки. Кто всё это будет делать? Ты? С твоим маникюром за пять тысяч рублей?
— Для этого есть мужчины, — высокомерно ответила Ирочка. — Ян приедет в выходные, он сделает.
— Ну-ну, — хмыкнула Катя. — Ян у нас мастер на все руки, особенно по части обещаний. Ладно, отдыхай, йог. Завтра у нас по плану большая программа.
У Кати уже созрел план. Старый, проверенный временем метод перевоспитания городской интеллигенции трудом, который в своё время успешно применяли ещё в советских колхозах.
Субботнее утро началось рано. В пять часов утра, когда солнце только-только цепляло верхушки соседских берёз, Катя включила на полную мощность старый кассетный магнитофон «Весна», который пылился на шкафу. Из динамиков раздался бодрый марш: «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля…»
Через пять минут со второго этажа скатилась растрёпанная Ирочка в своих шёлковых драконах.
— Ты с ума сошла? — завопила она, пытаясь перекричать хор всесоюзного радио. — Время пять утра! У меня фаза глубокого сна!
— Фаза глубокого сна закончилась, Ира, — Катя бодро выключила магнитофон и протянула золовке огромную пластиковую бутыль с обрезанным верхом. — Июнь — месяц коварный. На картошку напал колорадский жук. Если мы его сейчас не соберём, твоя будущая квартира, которую ты мечтаешь купить на деньги от продажи этой дачи, останется в проекте. Потому что жрать зимой нам будет нечего. Вперёд, на минные поля!
— Я? Собирать жуков? — Ирочка посмотрела на бутылку так, словно ей предложили взять в руки живую гадюку. — Они же… они же шевелятся! И они противные! У меня фобия!
— Ничего, фобия проходит после первой сотни, — отрезала Катя. — Женька уже на грядках. Бери пример с молодёжи.
Женька, которого Катя мотивировала обещанием выдать пять тысяч на покупку каких-то там компьютерных прибамбасов, действительно уже усердно гнул спину между рядами, ловко стряхивая полосатых вредителей в банку.
Ирочка постояла, поревела для порядка, но, поняв, что Катя непреклонна, а кухонный нож в руке невестки (которая в этот момент чистила картошку для обеда) выглядит очень убедительно, поплелась к картофельным грядкам. Её шёлковый халат мгновенно покрылся утренней росой и цепкими зелёными ветками, а на лакированных шлёпанцах выросли знатные каблуки из подмосковного чернозёма.
Через два часа Ирочка сидела на перевёрнутом ведре, тяжело дыша. На её носу красовался мазок от земли, а очки сползли набок.
— Я больше не могу, — прошептала она. — Я умираю. Моя спина… она отвалилась.
— Отлично, — Катя вышла на крыльцо с кувшином холодного компота из прошлогодней смородины. — Первый этап пройден. Теперь этап второй — полив. Насос в колодце, как ты помнишь, сгорел. Поэтому берём два ведра — и вперёд, к общему водопроводу на углу улицы. Тут недалеко, метров двести.
Ирочка посмотрела на Катю взглядом, в котором сквозь слезы и тушь пробивалось первое в её жизни искреннее чувство — лютая, концентрированная ненависть.
— Ты издеваешься над мной, — всхлипнула она. — Ты делаешь это специально, чтобы я уехала!
— Разумеется, — честно призналась Катя, наливая сыну компот. — А ты думала, в сказку попала? Дача — это не курорт в Ницце, Ирочка. Это добровольная каторга с элементами ландшафтного дизайна. Хочешь владеть — умей вертеться.
К вечеру субботы на дачу прибыл Ян. Он приехал на своих «Жигулях», нагруженный пакетами из супермаркета — привёз сосиски, батон и плавленый сыр, видимо, полагая, что здесь идёт гуманитарная катастрофа. Вместе с ним из машины вышла Вера Михайловна, настроенная на решительный бой за права угнетённой дочери.
Однако картина, предначертанная их взору, разрушила все стереотипы.
Ирочка сидела на крыльце в старых Катиных трениках с вытянутыми коленями и огромной мужской фланелевой рубашке. Её шёлковый халат с драконами мирно сох на верёвке, сияя дырой на подоле. В руках у Ирочки была миска с молодой картошкой, которую она… усердно чистила ножом, изредка шмыгая носом.
— Ирочка! — ахнула Вера Михайловна, подбегая к дочери. — Что они с тобой сделали? Ты бледная! Ты в каких-то обносках! Ян, посмотри на своего ребёнка! То есть на сестру!
Ирочка подняла глаза. В них больше не было депрессивной томности. В них горел первобытный огонь человека, который узнал, откуда берётся еда.
— Мама, отстань, — хрипло сказала Ирочка. — Если я сейчас не почищу эту картошку, Катя не даст мне жареных кабачков. А я хочу есть. Я сегодня тридцать вёдер воды притащила. У меня теперь бицепс, как у Арнольда Шварценеггера.
Ян замер с пакетами в руках. Он посмотрел на жену, которая вышла из дома в чистом переднике, с аккуратной причёской и сияющей улыбкой.
— Кать… — тихо сказал он. — Ты как её… уговорила?
— Животворящий труд, Янек, — ласково ответила Катя. — Классика советской педагогики. Помнишь, как у Макаренко? Ну что, гости дорогие, проходить будете? Или так и будете у калитки стоять, как свидетели Иеговы? У нас сегодня на ужин молодая картошечка с укропом, малосольные огурцы и кабачки в кляре. Но предупреждаю: ложки выдаются только тем, кто внес вклад в развитие хозяйства. Ян, там трава за баней не кошена. Коса в сарае. Ждём.
Вера Михайловна открыла было рот, чтобы выдать тираду о правах человека и семейных ценностях, но в этот момент с кухни потянул такой умопомрачительный аромат жареных на подсолнечном масле кабачков с чесноком, что её желудок предательски и очень громко заурчал на всё СНТ.
— Ладно, — буркнула свекровь, усаживаясь на скамеечку. — Ян, иди коси. А я… я, пожалуй, укроп порежу. Катя, дай нож. Только острый, а не тот, которым ты Ирочку пытала.
Катя повернулась к окну кухни и подмигнула своему отражению в стекле. Дача оставалась в семье. Справедливость восторжествовала, а Ирочкина депрессия была успешно погребена под кучей сорняков и колорадских жуков. По крайней мере, на эти выходные.
Вечер прошёл на удивление мирно. Ян, уставший после сенокоса, тихо сопел на веранде, Вера Михайловна увлечённо обсуждала с Ирочкой рецепт малосольных огурцов «пятиминуток», а Женька считал свои честно заработанные деньги. Катя сидела в кресле-качалке, чувствуя себя генералом, выигравшим решающее сражение. Но её покой длился ровно до тех пор, пока в воскресенье вечером у калитки снова не затормозила незнакомая пафосная иномарка, из которой вышел мужчина в дорогом костюме, держа в руках чертёж и строительную рулетку.
— Это ещё что за явление Христа народу в лакированных туфлях? — Вера Михайловна аж очки на нос натянула, отложив в сторону недоеденный кабачок.
Мужчина у калитки тем временем действовал уверенно. Он привязал конец длинной строительной рулетки к забору и пошагал вдоль штакетника, что-то усердно записывая в кожаный блокнот. Ян, разом потеряв весь свой послеобеденный сон, подтянул шорты в ромашку и двинулся к нарушителю границ.
— Уважаемый, вы вообще кто? — Ян постарался придать голосу солидности. — Вы зачем наш забор измеряете? Мы дачу не продаём, риелтор вчера уехал в глубоком неудовлетворении.
Мужчина остановился, аккуратно свернул рулетку, которая с сухим щелчком спряталась в пластиковый корпус, и посмотрел на Яна с вежливым пренебрежением крупного чиновника.
— Добрый день. Меня зовут Аркадий Львович, я представитель строительной компании, — он вытащил из папки плотный лист бумаги, усыпанный синими печатями. — Продаёте вы или нет — вопрос десятый. Дело в том, что по новому плану газификации и расширения подъездных путей, утверждённому администрацией буквально на прошлой неделе, здесь пройдёт технологический проезд. И по документам, ваш забор заступает на муниципальную землю ровно на полтора метра. Вот чертёж.
Катя, которая уже стояла за спиной мужа, почувствовала, как июньский воздух вокруг неё мгновенно похолодел.
— На полтора метра? — переспросила она, глядя на синие линии схемы. — Мужчина, этот забор ставил мой отец в девяносто втором году. Тут каждый колышек выверен по нивелиру. Какая муниципальная земля? Там за забором канава и вековые лопухи!
— Была канава, станут подъездные пути для техники, — Аркадий Львович вздохнул с дежурным сочувствием. — Понимаю ваше возмущение, но закон есть закон. Либо вы сами переносите забор вглубь участка на полтора метра до конца месяца, либо администрация делает это принудительно. Вместе с вашими… — он заглянул за штакетник, — великолепными пионами и половиной парника.
Вера Михайловна сзади издала звук, похожий на свист закипающего чайника. Ирочка, всё ещё сидевшая в старых трениках, испуганно прижала к себе миску с картошкой. Получалось, что если участок уменьшится, то и его рыночная стоимость, на которую она так рассчитывала, упадёт до цены старого сарая.
— Я так и знала! — Вера Михайловна разразилась тирадой, стоило Аркадию Львовичу уехать на своей пафосной иномарке, оставив после себя лишь облако пыли и копию предписания. — Это всё твоё упрямство, Катька! Продали бы вчера солидному человеку через Эдуарда Петровича, сейчас бы уже деньги в руках держали! А теперь что? Приедет трактор, снесёт твои помидоры, и останутся от дачи рожки да ножки!
— Мама, перестаньте кликушествовать, — отрезала Катя, хотя внутри у неё всё клокотало. — Ян, бери лопату. Будем мерить.
— Кать, ну что мерить? — уныло отозвался Ян, разглядывая печать на предписании. — Тут же штамп районной администрации. С ними судиться — это как с ветряными мельницами воевать. Проще забор перенести. Правда, парник придётся разобрать… И колодец, кажется, прямо на границе окажется.
— Никаких «перенести»! — Катя упёрлась руками в бока. — Мой отец за этот участок здоровье положил. Женька! Где там у нас старая отцовская папка с документами? Ну-ка, тащи её сюда, она в сарае на верхней полке лежала, в железной коробке из-под печенья.
Через десять минут на веранде развернулся настоящий штаб. Папка, пахнущая старой бумагой и махоркой, была бережно раскрыта. Среди пожелтевших квитанций за уплату членских взносов и планов посадки яблонь Катя искала главный документ — акт о выделении земли от 1991 года.
— Так, смотри сюда, Ян, — Катя ткнула пальцем в выцветший чертёж, выполненный тушью. — Вот здесь, в углу, подпись председателя кооператива и… печать районного земельного комитета. И посмотрите на границы! Видите эту жирную линию? Отец специально отступил от дороги два метра «на случай дорожных работ». Он как в воду глядел!
— И что это значит? — Ирочка высунула нос из-за плеча брата.
— А то это значит, умница ты моя, что наш забор стоит ровно там, где надо, — Катя победно посмотрела на семейство. — А вот этот Аркадий Львович со своей строительной компанией, судя по всему, решил сэкономить и проложить дорогу не по муниципальной земле, а за счёт нашего СНТ. Думали, тут пенсионеры сидят, которые в чертежах ничего не смыслят. Напугают судом, те заборы и подвинут.
— Ох, мамочки, — Вера Михайловна прижала руки к груди. — Так это что же, мошенники?
— Это бизнес, мама, — сухо сказала Катя. — Но на их бизнес у нас есть свой инженерный расчёт. Ян, заводи свои «Жигули». Мы едем в архив правления. Женька, остаёшься за главного, следи, чтобы тётя Ира картошку не пережарила.
Понедельник начался с штурма районной администрации. Катя, одетая в свой лучший выходной костюм, с папкой под мышкой, выглядела как министр обороны на переговорах. Ян шёл сзади, выполняя роль почётного эскорта и держателя минеральной воды.
Кабинет Аркадия Львовича встретил их прохладой кондиционера и ароматом дорогого кофе. Сам хозяин кабинета, увидев субботних дачников, поморщился, но вежливо указал на стулья.
— Екатерина Васильевна, Ян Борисович, — вздохнул он. — Ну зачем вы пришли? Предписание официальное. Если вы по поводу компенсации за парник…
— Мы по поводу вашей профнепригодности, Аркадий Львович, — ласково сказала Катя, выкладывая на стол пожелтевший план девяносто первого года, а поверх него — свежую выписку из ЕГРН, которую она успела получить через МФЦ на рассвете. — Посмотрите внимательно на кадастровый номер сопредельного участка. Ваша техника должна идти по левой стороне оврага, там земля свободная. А вы решили спрямить угол через наш участок, потому что там ровнее и деревья рубить не надо.
Аркадий Львович взял бумаги, его холёное лицо на секунду дрогнуло. Он быстро побежал глазами по строчкам, потом открыл на компьютере электронную карту. В кабинете повисла тишина, нарушаемая только тихим гудением кондиционера.
— Хм, — мужчина кашлянул, поправил галстук. — Действительно… Тут некоторая накладка в старых геодезических данных. Понимаете, система менялась, координаты сместились…
— Система, может, и сместилась, а вот забор моего отца стоит как вкопанный, — отрезала Катя. — Значит так, Аркадий Львович. Либо вы прямо сейчас аннулируете своё предписание и подписываете акт о согласовании границ без претензий, либо мы с этими документами и видеозаписью ваших субботних замеров идём прямиком в прокуратуру. Юрист в нашем СНТ, как я уже говорила вашему риелтору, мужчина очень дотошный, он спит и видит, как бы кого-нибудь за превышение полномочий привлечь.
Аркадий Львович посмотрел на Катю. Перед ним сидела обычная женщина пятидесяти пяти лет, в немодном, но чистом жакете, но в её глазах читалась такая железная уверенность и знание матчасти, что чиновник понял: связываться дороже.
— Ну зачем же сразу прокуратура, — он заставил себя улыбнуться. — Мы все цивилизованные люди. Ошибка закралась в проект. Извините за беспокойство. Предписание аннулировано. Ограждение можете оставлять на месте.
Когда они вышли из душного здания администрации на залитую июньским солнцем улицу, Ян посмотрел на жену с таким обожанием, словно видел её впервые на студенческой дискотеке.
— Катька… Ну ты даёшь. Ты его просто как пацана раскатала.
— Учись, Янек, пока я жива, — Катя с облегчением спрятала папку в сумку. — А теперь поехали на дачу. Там у нас картошка не полота и Ирочка без присмотра.
К вечеру на дачном участке воцарился идеальный порядок. Забор стоял на своём законном месте, пионы продолжали победно цвести, а у забора, на свежескошенной Яном траве, стоял накрытый стол.
Ирочка, на удивление, не сбежала. Более того, она собственноручно собрала со стола грязную посуду и унесла её мыть, даже не поморщившись от прохладной воды из бака. Физический труд на свежем воздухе явно пошёл ей на пользу: на щеках появился здоровый румянец, а из лексикона исчезло слово «флюиды».
Вера Михайловна сидела на веранде, тихонько покачиваясь в кресле, и пила чай с листом смородины.
— Катя, — негромко сказала свекровь, когда невестка присела рядом. — Ты уж прости меня. Старая я стала, глупая. Всё за Ирку переживаю, думала, хоть как-то её пристроить… А дача у тебя хорошая. И отец твой её на совесть строил. Хорошо, что отстояли.
— Ладно вам, Вера Михайловна, дело прошлое, — Катя улыбнулась и приобняла свекровь за плечи. — Главное — земля наша, и забор на месте. А Ирочке мы квартиру покупать не будем. Мы ей лучше на осень абонемент в фитнес-клуб подарим. Там тоже тренажёры есть, пусть спину качает, раз ей лопата не мила.
Ян с Женькой в углу участка увлечённо обсуждали ремонт старого насоса, Тоня по видеосвязи хвасталась подругам, что сдала экономику на «четвёрку», а июньский вечер медленно опускался на кооперативные сады, обещая долгий, спокойный и исключительно мирный летний отдых.