– Ты уверена? – Катя смотрела на меня так, будто я собралась прыгать с моста. – Ты понимаешь, что это письмо может всё перевернуть? И не факт, что в хорошую сторону.
Я молчала. Сидела, крутила в руках этот конверт, уже мятый по углам, потому что таскала его с собой везде уже который день. В сумке, в кармане куртки, под подушкой ночью лежал. Я даже в магазин с ним ходила, представляете? Стою у кассы с хлебом и молоком, а в другой руке конверт сжимаю. Продавщица смотрит странно, а я не могу объяснить, что это не просто письмо, это вся моя жизнь.
– Покажи, – попросила Катя.
Я протянула. Она взяла конверт двумя руками, будто он мог рассыпаться. Прочитала адрес, перевернула, посмотрела на обратную сторону.
– И ты нашла его через столько лет? Как?
– Через интернет. Дочка помогла. Я только имя помнила и примерный адрес. Она нашла через какую-то базу, я уже не вникала. Молодёжь, они умеют.
– А если он уже умер?
– Тогда письмо вернётся, – пожала я плечами. – Но я хотя бы попробую.
Катя вздохнула. Мы сидели в нашей любимой кофейне, той, что на углу, где всегда играет тихая музыка и пахнет корицей. Я хожу туда уже лет десять, и Ольга, хозяйка, уже знает мой заказ – капучино и круассан с вишнёвым вареньем. Но в тот день я даже кофе не допила. Он остыл, а я всё смотрела на конверт и не могла решиться.
– Расскажи мне ещё раз, – попросила Катя. – Может, тебе самой станет понятнее.
Я отодвинула чашку. Ну что ж, ещё раз.
Это было в двухтысячном году. Точно помню, потому что тогда как раз Новый год встречали, и все боялись, что компьютеры сломаются, помните эту историю? А у меня в жизни своя катастрофа случилась.
Я работала в районной поликлинике, в регистратуре. Место сидячее, зарплата маленькая, но зато рядом с домом, и дочку из школы успевала забирать. Муж ушёл, когда Ленке было два года, алименты платил через раз, так что я крутилась как могла. Работа эта была для меня спасением.
И вот как-то в конце ноября, под вечер, уже темнеть начало, врывается в регистратуру мужчина. На руках девочка, лет пяти, вся красная, горит. Он сам бледный, глаза бешеные, кричит:
– Запишите нас! Срочно! Температура под сорок, уже третий день, я не знаю, что делать!
А у меня очередь. Живая очередь, человек пятнадцать. Все смотрят, все ждут. И я по инструкции должна была дать талон. Но я посмотрела на эту девочку, и у меня сердце сжалось. Я понимала, что надо что-то делать. Но начальница моя, Людмила Борисовна, стояла тут же, в двух шагах. Она за месяц до этого выговор мне влепила за то, что я приняла без очереди женщину с грудничком. Сказала: «Будешь нарушать – вылечу с волчьим билетом».
Я и испугалась. Сказала этому мужчине:
– Извините, нужно взять талон. Запишитесь на завтра.
А он чуть не плачет:
– До завтра она не доживёт! Вы что, не видите?
Я видела. Я всё видела. Но я боялась. За себя боялась, за работу. Глупо? Глупо. Но я была молодой, у меня ребёнок, мне некуда было идти, если бы меня уволили.
Он постоял ещё секунду, посмотрел на меня так... знаете, как смотрят, когда вся надежда рухнула. И пошёл к выходу. Я видела в окно, как он нёс эту девочку через двор, как она плакала и кашляла.
Всю ночь я не спала. На следующий день узнала, что их всё-таки приняли, но уже с пневмонией. В реанимации. Девочка выжила, но лежала долго, почти месяц. Могло бы быть иначе, если бы я не побоялась.
Вы думаете, я легко это пережила? Нет. Я каждый раз, когда видела в регистратуре маму с больным ребёнком, вспоминала ту девочку. У меня даже рука начинала дрожать. Я стала брать без очереди всех, кого могли. Подходила и говорила: «Проходите, я сейчас оформлю». Людмила Борисовна ругалась, но я уже не боялась. Всё равно хуже, чем тот взгляд, уже ничего не могло быть.
Шли годы. Я поменяла несколько работ, дочка выросла, вышла замуж, подарила мне внучку. Всё вроде бы хорошо. Но эта история меня не отпускала. Я не знала ни имени той девочки, ни фамилии того мужчины. Только лицо помнила. И взгляд.
Года три назад я решила, что хватит. Надо найти. Извиниться. Не для него, для себя. Потому что носить это в себе ещё двадцать лет я просто не могла. Начала искать. Через знакомых, через старых коллег, через интернет.
И нашла.
Он жил в соседнем районе. Девочку звали Аня, ей уже было двадцать пять, она вышла замуж, родила двойню. Виктор Петрович, так звали того мужчину, вышел на пенсию, жил один, жена умерла несколько лет назад.
Я написала письмо. Переписывала его раз десять. Сначала хотела коротко, но потом поняла, что не могу. Написала всё. Как мне стыдно, как я себя казнила все эти годы, как я хочу, чтобы он знал – я не бессердечная, я просто испугалась. И что я прошу прощения. Не оправдываюсь, а именно прошу прощения.
И вот уже три недели письмо лежало у меня в сумке. Я не могла его отправить. Подходила к почтовому ящику – и руки опускались. Вдруг он не захочет читать? Вдруг выбросит? Вдруг проклянёт?
Катя слушала и молчала. Потом сказала:
– Слушай, а может, ему это письмо нужно так же, как тебе? Может, он тоже всё это время помнил и думал, что это он виноват, что не настоял, не прорвался к врачу? Ты об этом не думала?
Я замерла. А ведь правда. Я всегда думала только о своей вине. А он? Он нёс больного ребёнка, а какая-то тётка в регистратуре его не пустила. Может, он себя винил, что не пошёл к главврачу, не вызвал скорую, не настоял?
– Ладно, – сказала я. – Завтра отправлю.
Но и завтра не отправила. И послезавтра. Я находила тысячу причин: то дождь, то почта закрыта, то конверт размок, надо новый купить. На самом деле я просто трусила.
В пятницу я взяла себя в руки. Вышла из дома, дошла до ящика. Он красный такой, старый, с облупившейся краской. Я постояла, подержала конверт, и вдруг рядом оказался почталь