— А на кого дача-то оформлена, мам? Ты вспомни, документы-то где лежат.
Антонина Петровна отняла ложку от тарелки. Зять Виталик стоял в дверях кухни с таким лицом, будто спрашивал про погоду.
— Виталик, — сказала она ровно. — Мама ещё суп не доела.
Дело было в Кашире, в трёшке Антонины Петровны, в субботу. За столом сидела вся родня: дочь Марина с мужем Виталиком, сын Олег с женой Светой, и сама мать семейства — Вера Степановна, восемьдесят два года, после второго инсульта, левая рука не слушается, но голова — ясная. Слишком ясная для тех, кто собрался.
Антонина Петровна была средней дочерью. Той, что возила мать по больницам, покупала памперсы по полторы тысячи за пачку и сидела ночами. Той, кого за это считали дурой.
— Я просто спросил, — пожал плечами Виталик. — По-семейному.
— По-семейному, — повторила Антонина Петровна.
Виталик не уловил.
Вера Степановна положила ложку. Тихо, сама. Услышала всё.
Поводом был обед. Будто бы — навестить. Марина позвонила в четверг: «Тонь, давай соберёмся, мама же одна, надо всем вместе». Антонина Петровна тогда ещё подумала — хорошо, давно не собирались. Дура.
Собрались. И с порога стало ясно зачем.
Марина прошлась по комнатам — не к матери, а по комнатам. Открыла шкаф в спальне, заглянула в сервант, постояла у окна, прикидывая вид.
— Светленько тут, — сказала она. — И тихо. Не то что у нас под трассой.
Света, жена Олега, методично перебирала на серванте мамины статуэтки — слоников, балеринку, чашку с золотым ободком.
— Это ж кузнецовский фарфор, — сказала она негромко мужу. — Бабуль, а чашка-то откуда?
— От моей матери, — ответила Вера Степановна. — Твоей прабабки.
— Дорогая, наверное, — Света поставила чашку. Не на место. Чуть ближе к своему краю.
Антонина Петровна смотрела и молчала. Складывала в голове.
— Мам, ты ешь, ешь, — Марина пододвинула матери тарелку. Слишком ласково. — Ты ж у нас худенькая стала. Тебе кушать надо.
— Спасибо, дочь, — сказала Вера Степановна.
— А давление мерила сегодня? — встрял Олег. — Таблетки пила?
— Пила.
— Ты говори, если что надо. Мы ж тут. Семья.
Антонина Петровна разливала чай. Семья. Полгода никто не звонил, пока мать в больнице лежала. Антонина одна на такси из Каширы в областную каталась. А теперь — семья.
— Кстати, мам, — Марина будто между прочим. — Ты подумай, может, дачу-то переписать стоит. А то случись что — наследство, нотариусы, год бегать. А так — на кого-нибудь из нас, и спокойно.
— На кого-нибудь, — сказала Вера Степановна.
— Ну, на меня хоть, — Марина улыбнулась. — Я ж старшая.
— А почему на тебя? — Света выпрямилась. — Дача — это всем поровну вообще-то.
— Светик, ты вообще в этой семье без году неделя, — отрезала Марина.
— Я Олегу жена двенадцать лет!
— Девочки, — поднял ладони Виталик. — Ну хватит, ну что вы. Мы ж не делить приехали. Мы маму навестить.
Гасил, лишь бы перестали. Сам же и начал — с порога, с вопроса про документы.
Антонина Петровна поставила чайник.
— Маму навестить, — сказала она.
Вера Степановна сидела во главе стола и смотрела на детей. Так смотрят, когда понимают всё и уже ничего не ждут.
— Я тут поживу пока сама, — сказала вдруг Вера Степановна. — Спасибо, что навестили.
— Мам, ну ты чего, — Марина накрыла её руку своей. — Мы ж о тебе заботимся. Тебе одной тяжело. Может, к нам переедешь? У нас комната есть.
— Это вы Антонине так заботитесь, — тихо сказала Вера Степановна. — Полгода.
Повисло.
— Ну, Тоня тоже хороша, — нашлась Марина. — Подмяла мать под себя, никого не подпускает. Мы и не знали, как мама.
Антонина Петровна поставила чашку. Не резко. Просто — поставила.
— Не знали, — сказала она.
— А что мы должны были знать? — Марина повернулась к ней. — Ты ж всё на себя взяла, командирша. Памперсы она покупает, ах. Ты, может, и покупаешь, а мама-то квартиру тебе отпишет за это, да? Хитрая.
— Я ничего не отписываю, — сказала Вера Степановна. — Перестаньте.
Но они уже не слышали мать. Они слышали только друг друга.
— Так, давайте по-честному, — Олег отодвинул тарелку. Деловой стал. — Что есть-то? Трёшка эта — раз. Дача в Ступино — два. Машина бабкина в гараже стоит, «четвёрка», ну это так. Вклад в банке был, мам, был же вклад?
— Олег, — сказала Антонина Петровна.
— Что Олег? Я двадцать лет Олег. Я по делу. Чтоб без обид потом. Трёшку — пополам, Марине и мне. Дачу — кому-то одному, кто чаще ездит. Света вон сажает.
— Я сажаю! — подтвердила Света.
— Ты в позапрошлом году сажала, — сказала Антонина Петровна.
— И что?
— А в прошлом дача стояла. Я траву косила. Одна.
— Так ты ж рядом живёшь!
Антонина Петровна посмотрела на Свету. На её колечко с цирконом, на новую кофту, на телефон последней модели рядом с тарелкой.
— Рядом, — сказала она. — Это да.
Зазвонил телефон. У Марины. Она глянула на экран, чуть отвернулась, но ответила — и не убавила, руки были заняты пирогом.
— Алё, Свет… да у мамы я, у мамы… да делим тут потихоньку…
Громкая связь. Голос подружки разнёсся по кухне отчётливо:
— «Ну ты как? Отжала трёшку-то? Ты ж говорила, мать не жилец, год от силы, надо успеть документы переписать, пока в своём уме…»
Марина дёрнулась к телефону. Поздно.
За столом стало тихо. Только Вера Степановна смотрела в тарелку.
— Я… это не то, — Марина судорожно ткнула в экран. — Это Светка с работы, она не про маму, она вообще…
— Год от силы, — сказала Антонина Петровна.
Не громко. Но в тишине — как гвоздь.
Вера Степановна подняла глаза на старшую дочь. И ничего не сказала. Это было хуже любого крика.
— Мам, я не то имела в виду! — Марина уже почти плакала, но злость пробивалась. — Я волнуюсь! За тебя! А эта, — она ткнула в Антонину, — стоит, радуется! Довольна?
— Нет, — сказала Антонина Петровна. — Не довольна.
И это была правда. Радоваться было нечему.
— Святая кровь, — бросила Марина, поймав её взгляд. — Да ты-то откуда знаешь про кровь! Тебя мать таскает по больницам, а благодарности — ноль. Корчишь из себя праведницу. Все мы тут одинаковые, не строй!
Антонина Петровна на секунду замолчала. Задело не «праведницу» — задело «все одинаковые». Будто ночи на стуле в коридоре больницы — то же самое, что звонок подружке «отжала трёшку».
Потом она собрала лицо.
— Не все, — сказала она.
Вера Степановна постучала ложкой по столу. Слабо, но все обернулись.
— Хватит, — сказала она. — Раз вы все тут собрались делить — я скажу.
— Мам, не надо, — заёрзал Олег. — Ты не волнуйся, тебе нельзя.
— Помолчи. — Старуха перевела дыхание. — Дачу я в марте подарила. Уже. Документы у нотариуса оформлены.
Тишина.
— Кому? — выдохнула Марина.
— Тоне.
Виталик опустил вилку. Положил рядом с тарелкой и больше не брал.
— Как — Тоне?! — Марина вскочила. — Это незаконно! Я оспорю! Ты невменяемая, тебе восемьдесят два, после инсульта! Любой суд…
— Я в марте была вменяемая, — сказала Вера Степановна. — Справку из психоневрологического нотариус потребовал. Есть справка. Тоня, покажи.
Антонина Петровна достала из сумки сложенный лист. Не папку. Один лист. Положила на стол перед сестрой.
— Дарственная, — сказала она. — С печатью нотариуса. И справка о дееспособности, приложением. Дача мамина целиком, мама — собственник, одной её подписи хватило. Оспаривать можно. Только дееспособность подтверждена документом. Суд это посмотрит первым делом.
Марина схватила лист. Глаза бегали по строчкам.
— А квартира? — тихо спросил Олег. Деловитость сошла. — Квартира на ком?
— Квартира пока на мне, — сказала Вера Степановна. — И пока я жива — она моя. А там посмотрю. На тех, кто год от силы мне дал, — точно не отпишу.
Света медленно отодвинула от себя кузнецовскую чашку. Поставила обратно к бабушке.
— Это всё она! — Марина ткнула в сестру, голос сорвался. — Она маму настроила! Изолировала! Вы поглядите — праведница, а сама дачу под себя!
— Я маму возила, — сказала Антонина Петровна. — А дачу мама сама. Я даже не знала, пока нотариус не позвонил.
Она узнала в марте, по телефону. Долго молчала тогда в трубку.
— Тонь, ну ты же понимаешь, — заговорил вдруг Виталик примирительно. — Мы ж не со зла. Это Марина погорячилась. Давай по-доброму. Дача большая, в Ступино, пятнадцать соток — может, поделим всё-таки? По-родственному?
— По-родственному, — сказала Антонина Петровна.
— Ну да!
— Год от силы, — сказала она. — Это по-родственному было?
Виталик закрыл рот.
Собрались быстро. Марина не доела пирог, выскочила в коридор, путалась в сапогах — бордовых, на каблуке.
— Ещё посмотрим! — крикнула от двери. — У меня знакомый юрист!
— Хорошо, — сказала Антонина Петровна. — Посмотрим.
Олег уходил последним. У порога обернулся к матери.
— Мам, ты звони, если что.
— Полгода телефон работал, — сказала Вера Степановна. — И сейчас работает.
Олег вышел.
Дверь закрылась. В квартире остались двое.
Через три недели соседка по площадке, Нина Васильевна, что когда-то с Мариной в одной поликлинике в регистратуре сидела, рассказала: Марина юриста нашла. Тот посмотрел дарственную, справку — и взял аванс сорок тысяч. Сказал, шансов мало, но «попробовать можно». Суд первое заседание отложил, второе — назначил экспертизу. Экспертиза — ещё деньги. Марина считала, что справки достаточно для победы. Оказалось, достаточно для проигрыша — её.
Олег с Мариной поссорились на третий день после обеда — не поделили ещё не поделённое. Кто кого подвёл. А Света со свекровью больше не разговаривает: Вера Степановна сама позвонила и сказала, что чашка кузнецовская теперь Тоне отписана, и слоники, и балеринка — пусть Света знает.
Виталик через две недели позвонил Антонине Петровне. Не извиняться. Спросил, не продаёт ли она дачу — у него «как раз покупатель есть, хороший, можно по-семейному скинуть». Антонина Петровна послушала и положила трубку.
Вера Степановна теперь живёт у средней дочери. Сама попросилась — сказала, в трёшке одной страшно, мало ли кто с ключом придёт. Ключ от квартиры она забрала у Олега в тот же день, у двери. Просто протянула руку. Олег отдал. Антонина Петровна возит мать в поликлинику по средам, как и раньше. Памперсы покупает по полторы. Изменилось только то, что теперь она знала цену слову «семья» до рубля.
Дарственную она убрала в папку с мамиными документами. Сверху положила справку о дееспособности — чтоб под рукой. Папку закрыла на кнопку.
