Я работаю психиатром в специализированном реабилитационном центре, где помогают несовершеннолетним, пережившим жестокое обращение в семье. Мои пациенты — это не обычные запуганные дети алкоголиков или наркоманов. Ко мне попадают те, кого собственные родственники сделали соучастниками или безмолвными свидетелями чудовищных преступлений.
Сухая статистика говорит сама за себя: почти половина таких подростков, около сорока пяти процентов, совершают тяжкие уголовные преступления еще до того, как им исполнится тридцать лет. И это несмотря на долгие годы терапии и плотную работу со специалистами.
Мальчика, историю которого я хочу рассказать, по документам звали то ли Толей, то ли Игорем. Метрики его так и не нашли, в базах данных ЗАГСа он вообще не числился, а личность матери осталась неизвестной. Достоверно мы знали лишь одно: он был родным сыном маньяка-людоеда Степана Воропаева. В прессе вы не найдете ни одной заметки об этой истории, потому что никакого ареста или судебного процесса не было. Оперативники, которые вышли на их лесное логово, забили людоеда до смерти прямо при задержании, а все материалы дела мгновенно засекретили. Ребенка же отправили в наше учреждение.
Отец и сын охотились исключительно на женщин. Одинокая прохожая, оказавшись в сумерках на глухой улице, видела перед собой не подозрительного мужчину, от которого нужно бежать сломя голову, а испуганного семилетнего мальчишку, который горько плакал. Мальчик представлялся потерявшимся Толей, крепко хватался за руку жертвы и умолял проводить его к дому. Немногие случайные прохожие вспоминали потом, как видели женщину в компании светловолосого ребенка, который без конца благодарил «добрую тетю Марину» или «тетю Лену». Как выяснилось позже, он всегда первым делом узнавал их имена — детская интуиция подсказывала ему, что так доверие будет абсолютным. Появившийся следом встревоженный отец, якобы искавший сына, окончательно рассеивал любые подозрения. Уже через полчаса после этой встречи сообщники грузили безжизненное тело в багажник машины и ехали домой, чтобы приготовить ужин. Патрульные ДПС ни разу не досмотрели их автомобиль, ведь на заднем сиденье всегда сидел ребенок, который жалобно плакал из-за «острой зубной боли».
Мальчик неотлучно находился рядом во время всего процесса: от разделки и варки до консервации. Все это время он продолжал называть части человеческих тел именами погибших женщин. Даже замороженные куски и стеклянные банки с заготовками оставались для него «тетей Катей» или «тетей Валей». Молодой следователь потерял сознание прямо при обыске, когда ребенок спокойно показывал пальцем на полки в подвале и пояснял:
— Вот в этой банке тетя Наташа, она еще так смешно шепелявила. А здесь тетя Света, которая угостила меня конфетой.
Вероятно, под именем Светы скрывалась местная одиннадцатиклассница Света Кравченко, пропавшая без вести за полгода до этого.
Когда парня привезли к нам, на вид ему было около девяти лет — худой и невысокий для своего возраста. Он откликался на любые имена и не делал разницы между ними. При этом он неплохо читал, писал и по уровню знаний даже опережал сверстников — образованием сына маньяк занимался лично. Но сильнее всего поражало его фантастическое умение располагать к себе окружающих. Он моментально вызывал жалость, давил на сострадание и заставлял каждого чувствовать себя его главным спасителем. Сначала руководство посчитало его крайне перспективным для реабилитации. Однако уже через две недели от работы с ним наотрез отказался весь женский персонал, от ведущих психологов до простых нянечек.
Для этого ребенка женщины были исключительно едой. Он оценивающе разглядывал их, пытался подойти поближе, принюхивался. В его поведении не было явной агрессии, но от этого животного взгляда у сотрудников кровь стыла в жилах. Вскоре мальчик сообразил, что его раскусили, понял, чем это грозит, и резко сменил тактику. Это произошло не за один день. Со временем он начал разыгрывать классическую травму: рыдал по ночам, кричал в подушку от мнимых кошмаров, звал маму и устраивал бурные истерики. Вот только при всех этих показательных припадках его пульс оставался абсолютно ровным.
Однако на показатели датчиков обращал внимание только я. Как и на его странные пищевые привычки — мальчик наотрез отказывался от мясных блюд. Врачи на консилиуме единогласно решили, что это проявление глубокого внутреннего раскаяния и подсознательного шока. Мои доводы о том, что перед отказом от еды он тщательно обнюхивал и даже пробовал мясо на вкус, никто слушать не захотел.
Вскоре меня начали аккуратно, но настойчиво отодвигать от его дела. В медицинской карте парня стали появляться заключения других специалистов, хотя официально ответственным за его лечение числился я. Эти отчеты были выдержаны в удивительно оптимистичном тоне. Все закончилось грандиозным скандалом в кабинете руководства. Я совершил глупость, решив, что столкнулся с банальными подковерными играми и борьбой за гранты. Поддавшись на откровенную провокацию директора, я вспылил и подписал отказ от этого пациента.
Буквально через три месяца приглашенный эксперт со стороны признал мальчика психически здоровым и не обнаружил никаких отклонений. Рекомендации наших штатных психологов выглядели как издевательство: «терапия трудом на открытом воздухе, социализация в традиционной семейной среде». А еще через месяц, едва мальчика перевели в центр временного размещения, как нашлась благополучная семья фермеров, пожелавшая забрать его к себе. Эту семейную пару в рамках секретной программы поддержки трудных подростков нашел лично глава городской администрации. Анатолий — так теперь звали мальчика — стал их третьим приемным сыном.
Вот уже три года я неофициально собираю информацию об этом фермерском хозяйстве. Их бизнес стремительно идет в гору. Если в первый год они поставляли свежую вырезку только к столу местной элиты, включая мэра и директора нашего центра, то теперь наладили закрытые поставки в элитные рестораны столицы. В обычных магазинах их продукцию не купить — работают только под заказ для узкого круга проверенных лиц. Все дети, включая Толю, тяжело и слаженно трудятся на ферме. Семья кажется образцовой. Я лично несколько раз наблюдал за ними в бинокль: они часто устраивают семейные посиделки во дворе и жарят шашлыки. И Толя с удовольствием ест это мясо. Похоже, здешний ассортимент его полностью устраивает.
Надо ли говорить, что за все эти три года на ферме не было забито ни одной свиньи или коровы из тех, что числятся у них по документам учета?
