Глава 2
В воскресенье, убирая квартиру, она вытащила из-под кровати Димину дорожную сумку, ту самую, которую он кидал в прихожей каждую пятницу. Сумка была пустая, но в боковом кармане на молнии лежал чек. Ресторан «Берёзка», город Калиново, ужин на двоих, суббота, двадцать третье октября. Две порции стейка, бутылка вина, десерт, кофе. Итого: четыре тысячи семьсот рублей.
Наталья стояла посреди спальни и смотрела на этот чек. Четыре тысячи семьсот. Ботинки зимние для Даши стоили три с половиной. Она откладывала на них второй месяц.
Две порции. Ужин на двоих.
Она аккуратно положила чек обратно в карман. Застегнула молнию. Задвинула сумку под кровать.
Потом пошла на кухню и вымыла посуду. Горячую воду дали, и это было единственное хорошее, что случилось в тот день.
Тамара поняла всё без слов. Наталья пришла за детьми вечером, Тамара посмотрела на неё и сказала:
– Садись. Дети рисуют. Чай.
Это не был вопрос.
Наталья села. Тамарина кухня пахла яблоками и чем-то тёплым, сдобным. На подоконнике стоял кактус с одним красным цветком. Муська спала на батарее, свесив хвост.
– Рассказывай, – сказала Тамара, наливая чай в большую кружку с надписью «Лучший учитель 1998».
– Нечего рассказывать.
– Ага. Поэтому у тебя глаза как у побитой собаки.
Наталья помолчала. Потом сказала:
– Чек нашла. Ресторан, ужин на двоих.
Тамара поставила чайник.
– Может, с коллегой?
– Может.
– Но ты не веришь.
– Не верю.
Тамара села напротив, обхватила свою кружку обеими руками.
– Знаешь, Наташа, я тридцать лет в школе. Дети врут одинаково. И взрослые, между прочим, тоже. Когда человек врёт, у него не слова меняются, а ритм. Он начинает говорить либо слишком быстро, либо слишком медленно. И глаза. Глаза начинают искать точку опоры. Стену, потолок, собственные руки.
– И что мне с этим делать?
– Спросить. Прямо. Без намёков.
Наталья покачала головой.
– Боюсь.
– Чего?
– Ответа.
Тамара посмотрела на неё долгим, спокойным взглядом.
– Знаешь, что страшнее ответа? Вопрос, который ты так и не задала. Он живёт внутри и ест тебя поедом. А ответ, какой бы он ни был, это уже почва под ногами. Пусть грязная, пусть мокрая. Но почва.
***
Она позвонила ему в среду. Специально выбрала обеденный перерыв, когда в бухгалтерии никого не было.
– Дима, кто такая «Берёзка» в Калинове?
Тишина. Долгая. Наталья слышала его дыхание.
– Ресторан, – сказал он наконец.
– Я знаю, что ресторан. С кем ты там ужинал двадцать третьего?
– Наташ...
– С кем?
– С Леной. Из отдела снабжения. Это рабочий ужин.
Рабочий ужин. Стейк, вино, десерт.
– Дима, я не дура.
– Я не говорю, что ты дура.
– Тогда не ври мне, как дуре.
Он молчал. Наталья ждала. За окном бухгалтерии шёл дождь, третий за неделю. Октябрь в этом году был мокрым, как никогда.
– Ладно, – сказал он. – Приеду в пятницу, поговорим.
– Нет. Говорим сейчас.
– Наташ, я на объекте, тут люди...
– Мне всё равно. Говори сейчас или не приезжай в пятницу.
Опять тишина. Потом вздох. Другой вздох, не тот привычный. Тяжелее.
– Это не то, что ты думаешь.
– А что я думаю?
– Мы просто... общаемся. Ей тоже одиноко. Она разведена, ребёнок у бабушки...
Наталья закрыла глаза. Вот оно. «Ей тоже одиноко». Не «мне с тобой хорошо». Не «я люблю свою семью». А «ей тоже одиноко». Как будто одиночество – это общий клуб, куда можно прийти вдвоём.
– Ясно, – сказала она.
– Наташ, ничего не было. Клянусь.
– Ты клянёшься, а я чек из ресторана нашла в сумке, которую ты даже не удосужился проверить. Знаешь, что это значит? Это значит, что тебе даже не стыдно. Или всё равно.
– Мне не всё равно!
– Тогда почему ты не поговорил с матерью? Почему уехал в воскресенье в шесть утра? Почему на мои слова про детские ботинки ответил «разберёмся»? Ты знаешь, сколько стоят зимние ботинки для пятилетнего ребёнка?
Молчание.
– Три с половиной тысячи, – сказала Наталья. – Меньше, чем ваш ужин.
Она повесила трубку. Руки не дрожали. Это было странно, потому что внутри всё ходило ходуном, как палуба в шторм. Но руки были спокойны.
В субботу Наталья позвонила Раисе Павловне.
– Можно к вам зайти? Без детей. Одна.
Пауза.
– Приходи.
Квартира свекрови пахла валокордином и геранью. В коридоре всё так же стояла обувница с тапочками Петра Алексеевича. Никто их не убрал.
Раиса Павловна ждала на кухне. На этот раз чашек было две.
– Садись, – сказала свекровь. – Чай зелёный, другого нет.
– Подойдёт.
Наталья села. Посмотрела на свекровь. Семьдесят два, да. Но спина прямая, волосы уложены, серёжки в ушах. Маленькие, серебряные, подарок Петра Алексеевича на сороковую годовщину.
– Раиса Павловна, я пришла не просить.
– А зачем?
– Рассказать. Потому что вы имеете право знать.
И Наталья рассказала. Про чек. Про ресторан. Про Лену из отдела снабжения. Про «ей тоже одиноко». Про ботинки за три с половиной тысячи. Про то, как Дмитрий уехал в шесть утра воскресенья. Про записку на столе.
Раиса Павловна слушала молча. Не перебивала. Только пальцы сжимались вокруг чашки всё крепче.
Когда Наталья закончила, свекровь встала, подошла к окну и долго смотрела во двор. Там дети играли в песочнице, чужие дети, соседские.
– Дурак, – сказала Раиса Павловна тихо, но отчётливо. – Мой сын дурак.
Наталья молчала.
– Пётр, – свекровь обращалась к окну, а может, к фотографии мужа на подоконнике, – ты видишь, что натворил твой младший?
Фотография молчала. На ней Пётр Алексеевич улыбался, щурясь от солнца, в руках удочка, за спиной река.
Раиса Павловна обернулась.
– Ты что собираешься делать?
– Работать. Зарабатывать. Растить детей.
– А с ним?
– Не знаю пока.
Свекровь кивнула. Медленно, как будто что-то внутри себя взвешивала.
– Наталья. Я... тебе тогда наговорила. Про «не обязана».
– Вы были в своём праве.
– В праве, да. Но не в правде.
Она вернулась к столу, села. Сняла очки, протёрла их, надела снова. Этот жест Наталья уже знала.
– Пети не стало, и мне показалось, что всё кончилось. Что я старая и никому не нужна. Что вы приходите из вежливости. Что дети меня не помнят. И я... отгородилась. Потому что больно, когда нужна, а сил нет. А ещё больнее, когда кажется, что не нужна.
– Даша каждый день спрашивает про бабушку.
Раиса Павловна моргнула. Быстро, несколько раз.
– Правда?
– Рисует вам открытки. У меня целая стопка дома. Она стесняется отдать.
Свекровь отвернулась. Плечи дрогнули, но она справилась. Выпрямилась. Сделала глоток чая.
– Приводи в четверг. Обоих. Я... испеку что-нибудь.
***
Дмитрий приехал в пятницу. Без предупреждения, на два часа раньше обычного. Вошёл в квартиру, увидел, что дети спят, а Наталья сидит за кухонным столом с ноутбуком и рабочими бумагами.
– Наташ.
– Ужин в холодильнике. Разогрей сам.
Он сел напротив. Не стал разогревать.
– Я поговорил с Леной. Всё. Закончили.
Наталья не подняла глаз от таблицы.
– Наташ, посмотри на меня.
Она посмотрела. Те же серые глаза. Красивые. Усталые. Виноватые.
– Я дурак, – сказал он. Те же слова, что и его мать.
– Согласна.
– Я всё исправлю.
– Нет, Дима. Не исправишь. Потому что нельзя исправить то, что ты не считал сломанным. Ты не заметил, что я тону. Ты не заметил, что дети растут без тебя. Ты не заметил, что твоя мать закрылась от мира после того, как осталась без мужа. Ты ничего не заметил, потому что тебе было удобно.
Он молчал.
– Я не ухожу, – сказала Наталья. – Пока. Но и жить по-старому не буду. У меня теперь работа. У меня Тамара, которая помогает, потому что хочет, а не потому, что обязана. У меня твоя мать, которая, кажется, начинает оттаивать. И у меня есть я сама, которая наконец поняла, что ждать, пока кто-то решит мои проблемы, можно до пенсии.
– Что мне делать?
– Быть здесь. Не в Калинове, не в командировках, не в ресторанах. Здесь. В этой квартире, с этими детьми, с этой жизнью. Которая, между прочим, неплохая. Если в ней участвовать.
Он опустил голову. Наталья смотрела на его макушку, где начинала проступать ранняя лысина, и думала: вот так и выглядит правда. Не красиво, не кинематографично. Просто мужчина за кухонным столом, который молчит, потому что сказать нечего.
В четверг Наталья привела детей к свекрови. Даша несла стопку открыток, перевязанных розовой ленточкой. Костик тащил плюшевого медведя за ухо.
Раиса Павловна открыла дверь. На ней был фартук, тот самый, в мелкий цветочек, который Наталья помнила ещё с первого визита, когда они с Димой только начали встречаться. На кухне пахло ванилью.
– Бабушка! – Даша протянула открытки. – Это тебе. Тут много. Я долго рисовала.
Раиса Павловна присела на корточки. Медленно, осторожно, придерживаясь за стену. Взяла открытки. Развязала ленточку. На первой был нарисован дом с красной крышей, солнце и четыре человека: большой, поменьше и два совсем маленьких. И кошка. Кошки у них не было, но Даша любила рисовать кошек.
– Это мы, – объяснила Даша. – А это ты. Вот, видишь? С очками.
Фигурка с очками стояла чуть в стороне от остальных. Одна.
Раиса Павловна долго смотрела на рисунок. Потом тихо сказала:
– А можно, бабушка будет ближе? Вот тут, рядом?
– Можно! – Даша забрала открытку, достала из кармана огрызок красного карандаша и тут же, на коленке, начала дорисовывать.
Костик тем временем обнаружил вазочку с карамельками на буфете. В этот раз никто не перехватил его руку.
Раиса Павловна выпрямилась. Посмотрела на Наталью. В глазах стояло что-то, что Наталья видела только однажды, в роддоме, когда свекровь впервые взяла Костика на руки.
– Чай будешь? – спросила свекровь.
– Буду.
– Зелёный. Другого нет.
– Я знаю.
На этот раз Раиса Павловна достала три чашки. Две больших и одну маленькую, с нарисованным зайцем, которую Наталья никогда раньше не видела.
– Это Димкина, – сказала свекровь, перехватив взгляд. – Детская. Пусть Дашка из неё пьёт.
***
Ноябрь пришёл с первым снегом и запахом мандаринов в магазине на углу. Наталья работала уже месяц. Привыкла к таблицам, к кофе из автомата, к дороге в маршрутке с двумя пересадками. Привыкла к тому, что утром будильник звенит в шесть, а ложится она в полночь.
Дмитрий сократил командировки. Теперь уезжал на два дня вместо четырёх. Приходил вечерами, забирал Костика из садика, который наконец-то дали. Варил макароны. Макароны были единственное, что он умел.
– Папа, у тебя опять слиплись, – говорила Даша, ковыряя вилкой.
– Характер, – отвечал Дмитрий. – У макарон тоже есть характер.
Наталья слушала это из коридора, снимая ботинки, и не вмешивалась.
По четвергам дети ходили к бабушке. Раиса Павловна учила Дашу лепить пельмени, маленькие, кривые, с торчащими ушками. Костик строил башни из старых кубиков, которые нашлись на антресолях. Те самые, которыми играл когда-то Дима.
Тамара заходила по вторникам. Приносила задачки для Даши и пирог для всех. Муська иногда приходила вместе с ней, усаживалась на коврике в прихожей и дремала, пока дети ужинали.
Жизнь не стала проще. Денег по-прежнему хватало впритык. Ботинки для Даши купили в ноябре, на зарплату, первую полную зарплату Натальи за три года. Наталья несла коробку из магазина и чувствовала её тяжесть в руках, как будто это была не обувь, а что-то гораздо более весомое.
Вечером, уложив детей, она вышла на балкон. Ноябрьский воздух был колючим, свежим. Во дворе горел фонарь, и в его свете кружились первые снежинки. В квартире напротив, у Тамары, горело окно. На подоконнике стоял кактус с красным цветком.
Дмитрий вышел следом. Встал рядом. Не обнял. Просто стоял.
– Наташ.
– М?
– Спасибо.
– За что?
– За то, что не ушла. И за то, что не осталась прежней.
Она не ответила. Смотрела на снег. Думала о том, что за один месяц изменилось больше, чем за предыдущие три года. И что началось всё с фразы свекрови, которая тогда, на той кухне, показалась ей приговором. А оказалась толчком.
Не обязана. Никто не обязан. Ни свекровь, ни соседка, ни муж. Обязательства привязывают, но не согревают. Согревает выбор. Когда человек не обязан, но делает, потому что хочет.
Раиса Павловна выбрала вернуться. Тамара выбрала помочь. Дмитрий выбирал каждый день заново, и пока его выбор был правильным, и Наталья следила за этим, не с подозрением, а с ясным, трезвым вниманием женщины, которая больше не будет ждать.
А Даша в ту ночь нарисовала новую открытку. На ней был тот же дом с красной крышей. Но фигурка в очках стояла теперь не в стороне. Она была в самом центре, и её нарисованная рука держала маленькую кривую ладошку.
Открытка лежала на кухонном столе, придавленная солонкой. Наталья увидела её утром, когда варила кашу. И улыбнулась. Тихо, одними губами. Потому что иногда самые важные вещи выражаются кривыми линиями на мятой бумаге.
Предыдущая глава 1:
Конец