Я стояла на четвереньках в нашей тесной ванной, пытаясь оттереть въевшуюся желтизну под самым чугунным бортиком. В воздухе стоял резкий запах хлорки, от которого нещадно щипало в глазах, а спина после тяжелой двенадцатичасовой смены в больнице буквально разламывалась пополам. Мне пятьдесят три года, тридцать из которых я работаю процедурной медсестрой. Работа тяжелая, на ногах, но я никогда не привыкла жаловаться на судьбу. До сегодняшнего дня.
Моя тряпка зацепилась за что-то шершавое в самом дальнем, темном углу под ванной, куда годами не проникал свет от тусклой лампочки. Я нахмурилась, включила фонарик на телефоне и увидела старую, деформированную от сырости картонную коробку из-под зимних сапог. На ней еще сохранилась полустертая надпись «Ralf Ringer». Коробка была плотно перевязана толстой пожелтевшей резинкой, какими раньше скрепляли пачки лекарств в нашей больничной аптеке. Я потянула её на себя, ожидая увидеть там склад окаменевшего мыла, ржавых сантехнических прокладок или старых гаек, которые мой муж Олег копил десятилетиями с какой-то плюшкинской страстью.
Но коробка оказалась удивительно легкой. Я сняла натянувшуюся резинку, приподняла влажную крышку и замерла. Внутри лежали не болты. Там, бережно завернутые в чистый полиэтиленовый пакет, покоились две абсолютно новые, пахнущие свежей типографской краской сберегательные книжки. Я удивленно моргнула, вытащила их и открыла первую. Книжка была выписана на имя моей свекрови — Анны Семеновны Petrova, которой в этом году исполнилось семьдесят восемь лет. На первой же странице ровным печатным шрифтом была выведена сумма, от которой у меня потемнело в глазах: один миллион шестьсот тысяч рублей. Дата открытия счета — ровно восемь месяцев назад.
Дрожащими руками я открыла вторую книжку. Снова имя свекрови. И сумма — один миллион четыреста тысяч рублей. Этот счет был открыт пять месяцев назад. В общей сложности — три миллиона рублей. Три миллиона, которые лежали на имя престарелой женщины, чья пенсия составляла ровно восемнадцать тысяч рублей в месяц, и которая последние десять лет не выходила дальше ближайшего продуктового магазина без посторонней помощи.
Я сидела на холодном кафельном полу ванной комнаты, сжимая в мокрых руках эти синие книжки, и чувствовала, как внутри меня начинает разрастаться холодная, звенящая пустота. Всё встало на свои места. Каждая деталь, каждое слово, каждая мелкая ссора за последние полгода вдруг сложились в одну единую, омерзительную картину циничного предательства.
— Оля, у нас нет денег, — эти слова мужа последние шесть месяцев звучали в нашем доме чаще, чем обычное приветствие. — Какая плитка в ванной? Какой ремонт? Ты вообще соображаешь, в какое время мы живем? Я простой инженер, ты медсестра. Нам бы на продукты хватило.
Олег говорил это каждый раз, когда я заикалась о том, что обои в коридоре уже отваливаются от старости, а раковина на кухне держится на честном слове. Он ходил в старых, протертых на локтях свитерах, демонстративно вздыхал над чеками из супермаркета и обвинял меня в расточительности, если я покупала к чаю печенье без скидочной карты. И всё это время, пока я экономила на колготках и брала дополнительные ночные дежурства, чтобы свести концы с концами, мой муж тайно выводил наши семейные накопления на счета своей престарелой матери.
Мы прожили в браке тридцать лет. Тридцать лет общей жизни, общих радостей и общих трудностей. Мы поженились, когда нам было чуть за двадцать. Начинали в полупустом общежитии, спали на матрасе, брошенном на пол, делили одну пачку макарон на троих, когда родился наш сын Денис. Потом, когда Денис вырос и уехал в другой город, мы наконец-то смогли вздохнуть свободнее. Мы продали мою старую родительскую дачу, добавили все наши накопления за десять лет, которые бережно копили на общем банковском счете, и планировали наконец-то пожить для себя. На том общем счете лежало около трех с половиной миллионов рублей. Олег всегда сам занимался финансовыми вопросами. «Оля, ты в этих мобильных приложениях ничего не понимаешь, нажмешь не туда — все деньги спишут», — ласково говорил он мне, и я, дура набитая, верила ему. Верила безоговорочно.
А полгода назад Олег вдруг заговорил о разводе. Сначала тихо, как бы невзначай, а потом всё более настойчиво и агрессивно.
— Мы просто стали чужими людьми, Оля, — заявлял он, сидя на нашей старенькой кухне и помешивая чай ложкой. — Любовь прошла, чувства остыли. Зачем мучить друг друга? Давай разойдемся мирно, как цивилизованные люди. Но у нас одна проблема — наша квартира. Она двухкомнатная, общая. Жить вместе мы не сможем. Придется её продавать, делить деньги пополам и разъезжаться.
— Но Олег, — плакала я тогда, не понимая, откуда в его голосе взялась эта ледяная, чужая интонация. — Продав нашу двушку в спальном районе, мы получим копейки. Если поделить их пополам, мы не сможем купить даже приличные однокомнатные квартиры. Нам придется брать огромные кредиты или переезжать в полуразрушенные малосемейки на окраине города. У нас же были сбережения на счете! Давай возьмем часть этих денег, добавим к долям и купим нормальное жилье.
Олег тогда только злобно усмехался и раздраженно махал рукой.
— Какие сбережения, Оля? Ты в облаках летаешь? Я же говорил тебе, что банк, где лежали наши деньги, заблокировал счета из-за каких-то проверок. А то, что осталось, ушло на мое лечение, когда у меня спину прихватило, и на ремонт машины. Нет там ничего! Пара десятков тысяч осталась, да и те на бензин уйдут. Будем делить только квартиру. Мама вон вообще считает, что ты должна мне уступить большую долю, ведь эту квартиру когда-то помогал обустраивать мой отец.
Свекровь, Анна Семеновна, всегда держала руку на пульсе нашей семьи. Она жила в соседнем доме и каждый божий день приходила к нам, «чтобы помочь». По факту же её помощь заключалась в том, что она ходила по квартире с влажной салфеткой, проверяя пыль на шкафах, и тихо выговаривала сыну, какая у него нерадивая и расточительная жена. Когда начались разговоры о разводе, Анна Семеновна и вовсе перестала со мной здороваться. Она смотрела на меня как на досадное препятствие, которое мешает её сыночку начать новую, счастливую жизнь.
И вот теперь я стояла в ванной, держа в руках доказательства их общего заговора. Две сберкнижки. Три миллиона рублей. Сумма, которая практически до копейки совпадала со всеми нашими накоплениями. Олег методично, месяц за месяцем, снимал деньги с нашего общего счета и переоформлял их на свою мать. Он готовил почву для развода. Он хотел оставить меня, прожившую с ним тридцать лет, в полуразрушенной комнате на окраине города, без гроша в кармане, в то время как сам планировал остаться при деньгах и с квартирой.
Мои колени дрожали так сильно, что мне пришлось опереться о край раковины. Первая мысль была дикой — дождаться Олега с работы, швырнуть эти книжки ему в лицо и устроить грандиозный скандал. Пусть ему станет стыдно! Пусть он увидит, какую низость совершил!
Но тут же холодный разум, закаленный годами работы в реанимации, вернул меня на землю. Стыдно? Олегу? Человеку, который восемь месяцев хладнокровно обкрадывал собственную жену? Человеку, который обрекал меня на нищету? Нет, ему не будет стыдно. Если я устрою скандал прямо сейчас, он просто заберет эти книжки, увезет их к матери, и я больше никогда не докажу, что эти деньги вообще существовали. Он скажет, что я всё придумала, что у меня галлюцинации от усталости на работе.
Я сделала глубокий вдох. Мои руки перестали дрожать. Я достала телефон и начала методично, страницу за страницей, фотографировать обе сберегательные книжки. Я следила за тем, чтобы на снимках были четко видны номера счетов, даты операций, фамилия свекрови и, самое главное, круглые печати банка. Я сделала три дубликата каждого кадра, проверила их качество и отправила себе на рабочую электронную почту и в облачное хранилище. Затем я аккуратно сложила книжки обратно в полиэтиленовый пакет, уложила их в обувную коробку, перевязала пожелтевшей резинкой и задвинула её в самый дальний, темный угол под ванной. Точно так, как она лежала до моего прихода.
В понедельник утром, сразу после дежурства, я не поехала домой. Вместо этого я отправилась в ординаторскую, где пила чай моя близкая подруга и коллега Ирина.
— Ир, мне нужен юрист, — сказала я без лишних предисловий, садясь на край кушетки. — Очень хороший юрист по разводам и разделу имущества. Желательно такой, который умеет копать глубоко.
Ирина удивленно посмотрела на меня поверх очков, отставив чашку в сторону.
— Олюшка, неужели решилась? Всё-таки разводитесь? — тихо спросила она с сочувствием. — Твой инженер совсем с катушек съехал со своей матушкой?
— Разводимся, Ира. Но дело не в этом. Я сегодня кое-что нашла…
Я показала ей фотографии сберкнижек на экране телефона. Ирина всматривалась в цифры несколько секунд, её глаза округлялись всё больше с каждой секундой. Когда она наконец подняла на меня взгляд, на её лице читалась смесь глубокого шока и ярости.
— Вот же гадина… — прошептала она, не стесняясь в выражениях. — Три миллиона! Оля, это же ваши общие деньги от продажи дачи и те, что вы откладывали! Он же тебя просто до нитки обобрать хотел! Господи, тридцать лет под одной крышей спать и такую змею на груди пригреть…
Ирина тут же залезла в свой телефон и начала быстро перелистывать контакты.
— Так, записывай номер. Марина Васильевна. Она двоюродную сестру моего мужа вытащила из такой кабалы, когда её благоверный пытался бизнес скрыть при разводе. Марина зубастая, она его до трусов разденет, если надо. Звони ей прямо сейчас, скажи, что от меня.
Уже через два часа я сидела в небольшом, но очень уютном офисе Марины Васильевны. Юрист оказалась женщиной средних лет, с цепким взглядом и удивительно спокойным, умиротворяющим голосом. Она внимательно выслушала мою историю, не перебивая, и детально изучила фотографии сберкнижек на моем телефоне.
— Ольга Петровна, ситуация, к сожалению, классическая, — Марина Васильевна аккуратно сняла очки и положила их на папку с документами. — Ваш супруг совершил типичную ошибку многих мужчин, которые считают себя умнее закона. Он решил, что если перевести деньги на счет близкого родственника, то они автоматически перестают быть совместно нажитым имуществом. Но это не так. Самое главное — мы знаем номера счетов и даты открытия.
— И что мы можем сделать? — спросила я, чувствуя, как внутри нарастает тревога. — Ведь эти счета открыты на имя Анны Семеновны. Как мы докажем, что это наши деньги?
— Очень просто, — мягко улыбнулась адвокат. — Закон защищает права супругов от подобных махинаций. Статья тридцать пятая Семейного кодекса четко говорит, что распоряжение общим имуществом должно осуществляться по обоюдному согласию. Если один из супругов тратит или скрывает деньги без согласия второго, эти суммы подлежат учету при разделе. Мы поступим следующим образом. Мы не будем устраивать преждевременных сцен. Мы тихо подаем исковое заявление в суд о расторжении брака и разделе имущества. В рамках этого процесса я заявляю ходатайство перед судьей о проверке движения денежных средств по всем банковским счетам вашего мужа Олега Петровича за последний год.
Марина Васильевна сделала паузу, постукивая ручкой по столу.
— Суд обяжет банк предоставить выписки. Мы увидим, когда и какие суммы снимались с вашего общего счета. А затем мы сопоставим эти даты с датами внесения средств на счета Анны Семеновны. Если ваш муж снимал, например, триста тысяч рублей в один день, и в тот же день или на следующий эта же сумма ложилась на счет его мамы в том же банке, то для суда это будет прямым и неопровержимым доказательством вывода активов. Суд признает эти деньги совместно нажитыми.
— И что тогда? — я затаила дыхание.
— А тогда суд уменьшит долю вашего мужа в праве собственности на квартиру на сумму скрытых сбережений. Поскольку он фактически уже забрал свою долю деньгами и передал их матери, его доля в квартире будет компенсирована вам. Мы сделаем так, что квартира практически полностью перейдет в вашу собственность.
Я вышла из офиса адвоката с легким голосом в голове и странным чувством облегчения. Борьба обещала быть долгой, но теперь у меня было оружие — закон и правда.
Следующие две недели превратились для меня в сущий ад. Мне приходилось каждый день возвращаться домой, готовить ужин, стирать вещи Олега и делать вид, что ничего не произошло. Это было невероятно тяжело. Каждый раз, когда он садился за стол и начинал заводить свою привычную пластинку о нашей «бедности» и необходимости продать квартиру, у меня внутри всё сжималось от омерзения.
— Я тут присмотрел для тебя отличный вариант комнаты в общежитии семейного типа, Оля, — с притворной заботой говорил Олег, ковыряя вилкой котлету. — Район, конечно, не центр, зато тихий. И доплата небольшая останется, сможешь себе телевизор новый купить. А я к маме перееду временно, буду за ней ухаживать. Ей совсем плохо в последнее время.
— Как заботливо с твоей стороны, Олег, — тихо отвечала я, глядя в свою тарелку, чтобы он не заметил блеска слез в моих углах глаз. — Действительно, зачем мне просторная квартира, в которой мы прожили тридцать лет. Обойдусь и комнатой.
— Вот и умница, — довольно улыбался муж, явно радуясь моей покладистости. — Главное — сделать всё тихо, без судов и скандалов. Мама тоже говорит, что суды — это только лишняя трата денег. Давай подпишем соглашение у нотариуса, и дело с концом.
Я кивала, а сама знала: Марина Васильевна уже направила исковое заявление в суд. Документы должны были прийти Олегу по почте со дня на день.
И этот день настал.
Это была суббота. Я знала, что повестка и копия иска уже доставлены в почтовое отделение, и Олег должен получить уведомление. Он вернулся домой после обеда, бледный как полотно, с помятым бумажным конвертом в руках. Его губы дрожали, а в глазах метался дикий, первобытный страх.
Я сидела на кухне. На столе перед мной не было ни чая, ни еды. Там лежала та самая старая, влажная картонная коробка «Ralf Ringer», перевязанная пожелтевшей резинкой.
Олег остановился в дверях кухни, его взгляд упал на коробку, и он мгновенно замер, словно наткнулся на невидимую стену. Его лицо за несколько секунд сменило гамму чувств — от гнева до полной растерянности.
— Это… это что такое? — хрипло спросил он, пытаясь придать голосу привычную властность, но потерпел сокрушительное поражение.
Я молча протянула руку, сняла резинку и открыла крышку коробки. Достала две новые сберегательные книжки и аккуратно, без лишнего шума, положила их прямо перед ним на обеденный стол.
— Садись, Олег, — спокойно сказала я, глядя ему прямо в лицо. — Давай поговорим о нашей бедности. О том, как у нас нет денег на ремонт раковины. И о том, как ты искал для меня комнату в общежитии.
Олег сделал шаг назад, его руки судорожно сжались в кулаки.
— Ты… ты лазила под ванну! Какое право ты имела рыться в моих вещах? Это воровство! Это подсудное дело, Оля!
— Воровство? — я горько усмехнулась. — Воровство — это когда мужчина тридцать лет живет с женщиной, ест то, что она приготовила, стирает у нее свои вещи, а сам за ее спиной крадет их общие деньги и переводит на счета своей мамы. Вот это — воровство, Олег. А это, — я постучала пальцем по сберкнижкам, — просто вещественные доказательства. Которые, кстати, уже сфотографированы и приобщены к нашему бракоразводному делу.
Муж резко рванулся вперед, пытаясь схватить книжки со стола, но я спокойно прикрыла их ладонью.
— Не утруждайся, — тихо сказала я. — Оригиналы мне больше не нужны. Фотографии уже у моего адвоката. А вот копия искового заявления, которая лежит у тебя в конверте, как раз объясняет, что будет дальше. В понедельник суд сделает официальный запрос в банк.
Олег опустился на стул напротив меня, словно у него подкосились ноги. Его былая уверенность и высокомерие испарились без следа. Перед мной сидел испуганный, постаревший и очень жалкий мужчина.
— Оля… ну зачем ты так? — его голос стал заискивающим, в нем появились слезливые нотки. — Ты всё неправильно поняла. Это… это мамины деньги! Она попросила меня подержать их у нас, пока она ремонт на даче делать не решит. Она дачу продала, понимаешь? Давно еще!
— Какую дачу, Олег? — я устало покачала головой. — У твоей матери никогда не было никакой дачи, кроме гнилого сарая на четырех сотках, который она продала пятнадцать лет назад за тридцать тысяч рублей. И эти счета открыты не пять лет назад, а восемь месяцев назад. Ровно тогда, когда ты начал устраивать мне ежедневные скандалы из-за каждой потраченной копейки. Ты забирал наши общие деньги, заработанные моим тяжелым трудом на дежурствах и проданным имуществом моих родителей, и относил маме. Ты хотел оставить меня ни с чем.
— Оля, ну мы же семья! — закричал он, переходя на жалобный плач. — Зачем по судам ходить? Что люди скажут? Коллеги твои в больнице узнают, позорище какое! Давай договоримся! Я верну тебе часть денег, честно! Мы продадим квартиру и поделим всё по-братски!
— Семья? — я поднялась со стула. — Ты вспомнил про семью только тогда, когда тебя поймали за руку, как дешевого карманника. Нет, Олег. Договариваться мы будем только в суде. И делить всё будем строго по закону. Тому самому закону, который ты так глупо пытался обойти.
Судебный процесс занял долгие, изматывающие четыре месяца. Это было время огромного психологического напряжения. Олег и его мать наняли адвоката, который всеми силами пытался затянуть дело. Они не являлись на заседания, предоставляли липовые справки о болезни свекрови, требовали проведения каких-то нелепых экспертиз.
Но Марина Васильевна вела дело с точностью и хладнокровием хирурга. По нашему ходатайству суд затребовал полные выписки по счетам Олега и Анны Семеновны из государственного банка.
Когда эти документы легли на стол судьи, даже видавшая виды секретарша удивленно покачала головой. Схемы вывода денег были настолько очевидными, что отрицать их было верхом глупости.
«Выписка по счету № 408… (держатель Petrova Анна Семеновна): 12 октября внесены наличные средства в размере 350 000 рублей. Время операции: 14:15».
«Выписка по счету № 408… (держатель Petrov Олег Петрович): 12 октября сняты наличные средства в размере 350 000 рублей. Время операции: 13:40».
Разница между снятием денег Олегом с нашего общего счета и внесением их его матерью на свой новый счет составляла ровно тридцать пять минут. Отделение банка, в котором проводились операции, находилось в том же здании, где Олег работал инженером. Он просто выходил в обеденный перерыв, снимал деньги и тут же оформлял их на мать через соседнее окошко.
И такие совпадения повторялись двенадцать раз за последние восемь месяцев! Суммы варьировались от ста пятидесяти до четырехсот тысяч рублей. Каждый раз, как только на наш общий счет поступали деньги или накапливалась приличная сумма, Олег бежал в банк и «дарил» её своей маме.
На третье заседание суда адвокат Олега все-таки привел саму Анну Семеновну. Свекровь выглядела подчеркнуто жалкой: она пришла в старом сером платке, опиралась на палочку и постоянно прижимала к сердцу пузырек с корвалолом.
— Ваша честь! — дрожащим, но на удивление громким голосом завывала она, обращаясь к судье. — Это мои личные, кровные сбережения! Я их всю жизнь под матрасом копила! С пенсии откладывала, во всем себе отказывала, копеечку к копеечке собирала на старость сыночку! А эта… эта неблагодарная женщина хочет у меня последнее отнять! Она моего сына тридцать лет обдирала, а теперь и до меня, старухи, добралась!
Судья — строгая женщина средних лет с усталыми глазами — внимательно посмотрела на свекровь поверх очков.
— Гражданка Petrova, — спокойно произнесла судья. — Вы утверждаете, что накопили три миллиона рублей исключительно со своей пенсии?
— Да! — гордо вскинула голову Анна Семеновна. — Сама накопила! Пенсия у меня хорошая, ветеранская!
— Согласно справке из Пенсионного фонда, предоставленной по запросу суда, ваша пенсия составляет восемнадцать тысяч четыреста рублей, — сухо зачитала судья. — Скажите, пожалуйста, каким образом при такой пенсии вам удавалось откладывать по триста-четыреста тысяч рублей ежемесячно в течение последних восьми месяцев? И почему эти вклады совершались ровно в те дни и часы, когда ваш сын снимал абсолютно идентичные суммы со своего семейного счета?
Свекровь открыла рот, но не смогла произнести ни звука. Ее лицо пошло красными пятнами. Она посмотрела на сына, но Олег сидел, опустив голову в плечи, и судорожно рассматривал свои ногти. Он понимал, что игра проиграна подчистую.
— Я… я забыла… — наконец пролепетала Анна Семеновна, внезапно лишившись своего боевого настроя. — Память у меня плохая, сыночек помогал… Он мои деньги носил в банк…
— Суду всё понятно, — оборвала ее судья.
Решение суда было справедливым и жестким. Суд признал все три миллиона рублей, выведенные Олегом на счета его матери, совместно нажитым имуществом, которое было потрачено (а фактически скрыто) без согласия супруги.
По закону, при разделе имущества наши доли должны были составить по полтора миллиона рублей каждому из накоплений, плюс по половине стоимости квартиры. Наша двухкомнатная квартира была оценена независимым экспертом в пять миллионов рублей. То есть доля каждого составляла два с половиной миллиона.
Но поскольку Олег уже фактически «забрал» свою долю общего имущества наличными (и даже больше своего лимита, скрыв три миллиона, из которых полтора миллиона принадлежали мне), суд произвел зачет требований.
Суд постановил: уменьшить долю Олега в праве собственности на квартиру на сумму скрытых им сбережений. В результате этих расчетов доля Олега в нашей двушке уменьшилась до крошечной одной десятой части, а моя доля составила девять десятых.
Суд также предоставил мне право принудительного выкупа этой незначительной доли Олега по рыночной стоимости. Мне нужно было выплатить ему всего двести пятьдесят тысяч рублей, чтобы стать полноправной и единственной владелицей всей нашей квартиры.
Когда судья зачитывала решение, Анна Семеновна устроила настоящую истерику. Она кричала на весь зал заседаний, проклинала меня, судей, законы и адвокатов. Она требовала вернуть «ее сберкнижки» и заявляла, что они будут обжаловать это решение вплоть до Верховного суда.
Олег не кричал. Он просто сидел, обхватив голову руками. Все его хитрые планы, все его сложные расчеты и инженерная точность рассыпались в прах из-за одной старой обувной коробки, которую он поленился вовремя вывезти из квартиры.
Апелляцию они, конечно, подали, но областной суд оставил решение первой инстанции без изменений. Денег на хороших адвокатов у Олега больше не было — его мама наотрез отказалась отдавать ему те самые три миллиона с книжек. Как мне потом рассказал сын Денис, Анна Семеновна заявила Олегу: «Раз ты такой дурак, что не смог деньги спрятать, я тебе их не отдам. Это теперь мои личные деньги на похороны и старость, а ты живи как хочешь».
В итоге Олег переехал к своей матери в ее однокомнатную хрущевку. Теперь они живут вдвоем на ее пенсию и его скромную зарплату инженера, постоянно ссорясь из-за каждой копейки. Свекровь пилит сына за то, что он «профукал» квартиру, а Олег винит во всем мать.
Я выплатила Олегу его долю — те самые двести пятьдесят тысяч рублей. Для этого мне пришлось взять небольшой потребительский кредит, но я выплачу его без проблем за полтора года. Главное — я осталась в своей любимой, просторной квартире, где каждый уголок мне знаком и дорог.
Недавно я наконец-то сделала тот самый ремонт, о котором мечтала долгие годы. В ванной теперь лежит красивая, светлая плитка, а на кухне стоит новая, современная сантехника. Больше ничего не течет и не капает. В коридоре поклеены нежные персиковые обои, отчего вся квартира кажется невероятно уютной и наполненной светом.
Иногда, возвращаясь после тяжелого ночного дежурства, я завариваю себе ароматный чай с чабрецом, сажусь на обновленной кухне у окна и просто наслаждаюсь тишиной. Больше никто не упрекает меня за лишнюю трату на печенье, никто не кричит, что мы нищие, и никто не пытается выжить меня из собственного дома.
Тридцать лет брака закончились предательством, но я не жалею о том, что произошло. Этот развод научил меня главному — никогда нельзя слепо доверять свои финансовые дела другому человеку, даже если вы прожили вместе целую жизнь. Нужно уметь защищать себя, свои границы и свою правду.
А как вы считаете, справедливо ли суд наказал мужа, или Ольге стоило решить дело миром и согласиться на размен квартиры?