Иногда я думаю о том, как странно устроена связь клиента с терапевтом.
Терапевт вроде бы просто работает. Приходит в назначенное время, слушает, спрашивает, переспрашивает, иногда молчит, иногда что-то замечает, ошибается, злится, устаёт, возвращается к сказанному, предлагает и предполагает... Но во внутреннем мире другого человека он постепенно перестаёт быть просто человеком, который сидит напротив.
Для одного он становится понимающей матерью. Для другого — отцом, которого наконец можно разочаровать и не потерять. Для третьего — кем-то осуждающим, перед которым всё время нужно доказывать свою состоятельность, объясняться, оправдываться. Спасателем, соблазнителем, старшей сестрой, младшим братом, опасным взрослым, единственным свидетелем, человеком, который обязательно бросит, кем-то очень хрупким и нуждающимся в особой заботе и максимально бережном отношении... Иногда всем этим одновременно.
Ещё заметнее это в группах (в том числе за это я их и люблю, да). Один и тот же ведущий может в один вечер оказаться для одного участника тёплым и надёжным, для другого — холодным и высокомерным, для третьего — слабым и беспомощным, для четвёртого — всемогущим... И всё это будет происходить с одним реальным человеком, который, возможно, просто задал вопрос, кок-то отозвался или даже промолчал.
Обычно это называют переносом. Слово полезное, но иногда оно воспринимается слишком узко и однобоко, так, будто человек просто придумал себе какого-то другого и теперь переживает чувства к собственной фантазии. На деле всё сложнее. В переносе всегда участвует реальный другой. Его голос, манера смотреть, способность выдерживать, его ошибки, границы, слепые места, способы обращаться с властью и уязвимостью, реальные чувства, слова и действия... Прошлый опыт, он цепляется проекциями не за пустоту. Он цепляется за что-то происходящее сейчас, усиливает это, достраивает и придаёт тот или иной особый смысл, которого изначально нет.
Поэтому невозможно сказать, всё, что переживает клиент, относится только к его истории. Иногда терапевт действительно оказывается невнимательным. Иногда — очень заботливым и предугадывающим любые желания. Иногда злоупотребляет своей уверенностью. Иногда вовлекается в знакомый клиенту сценарий, спасает, контролирует, отстраняется, принимает на себя роль идеальной матери, строгого учителя, равнодушного отца, берёт на ручки или ранит. А иногда почти ничего такого не делает, но всё равно переживается как человек, от которого зависит слишком многое.
Связь постепенно продолжается и за пределами встречи. Клиент может разговаривать с терапевтом внутри себя, мысленно жаловаться ему, спорить, оправдываться, стыдиться, злиться, хотеть внимания, ненавидеть, советоваться, ждать одобрения... В какой-то трудный момент вспоминать его слова или представлять, что тот сказал бы сейчас. Фигура терапевта становится частью внутренней жизни. При этом сам терапевт может лишь примерно предполагать, насколько большое место он занял внутри человека, сидящего напротив.
С обратной стороны всё выглядит иначе. Терапевт может быть центральным человеком во внутреннем мире клиента, а потом закрыть ноутбук, выйти из кабинета, пойти в магазин, домой, на встречу с кем-то, пойти готовить ужин, размышляя параллельно о финансах и счетах, о детях, с которыми никак не найти общий язык, о том, что пора бы записаться к врачу, о грядущем отпуске и не знать, что в это время с ним продолжают мысленно разговаривать. Он тоже может быть привязан, тронут, заинтересован, может помнить клиента между встречами, думать о нём. Но масштаб и устройство этой связи с двух сторон никогда не совпадают.
В этом есть болезненная асимметрия. Для клиента терапевт часто один такой. Для терапевта клиент — один из нескольких или многих. Клиент может знать о терапевте совсем немного и при этом переживать его как гораздо большую фигуру, чем терапевт является. Терапевт знает о клиенте очень многое, но не участвует в его жизни так, как участвуют близкие люди. В отношениях есть настоящая близость, однако она ограничена временем, рамкой, оплатой, профессиональной ролью и тем, что большая часть взаимности остаётся недоступной.
Это не делает связь ненастоящей.
Терапевтическая связь искусственно организована: назначенное время, оплата, роли, правила, ограниченная продолжительность встречи, запрет на многие формы взаимности, возможной в других отношениях. Люди вряд ли встретились бы сами, а встретившись, не стали бы разговаривать именно так. В этом смысле отношения искусственны.
Но искусственное — не значит фальшивое. Теплица тоже искусственно создана, но то, что в ней растёт, настоящее. Рамка создаётся намеренно, а возникающие внутри неё привязанность, злость, стыд, нежность, зависимость, благодарность,печаль, разочарования, изменения и всё прочее — нет. Их нельзя назначить по договору или сыграть только потому, что час оплачен.
Наверное, странность терапевтической связи именно в этом: условия для неё созданы искусственно, а сама она возникает по-настоящему. Она ограничена и асимметрична, но от этого не становится фальшивой. Наоборот, именно искусственность рамки позволяет случиться тому настоящему, для которого в обычной жизни не нашлось бы места.
Возможно, именно ограничения позволяют связи существовать. Терапевту приходится выдерживать, что он становится для другого кем-то гораздо большим, чем ощущает себя сам. Не присваивать восхищение целиком. Не разрушаться от ненависти. Не торопиться объяснять любую боль, любые чувства и импульсы переносом. Проверять, где перед ним больше давняя история клиента, а где он сам внёс в происходящее достаточно, чтобы отвечать за это. Не путать интенсивность чужого переживания с истиной о себе. Если человек переживает его как хорошего родителя, это не становиться им, если переживает как плохого — не становиться им. Не становиться ни унижающим, ни спасающим, ни великим, ни ужасным, ни прекрасным, обнаруживая, что клиент видит именно таким.
Не становиться, но и не списывать полностью на перенос, а каким-то образом удерживать одновременно знание о том, что это во многом история клиента и осознавание собственного участия в ней. И вот это мне довольно сложным: не просто не присвоить идеализацию и не обрушиться под негативным переносом, а всё время проверять собственный вклад.
При этом такая нагруженность нацепленными ролями может и опьянять. Когда многие люди видят в тебе кого-то большого, очень легко начать верить, что ты действительно большой. Когда видят хорошего, доброго светлого, так и хочется в это верить. Когда видят чёрта с рогами, легко можно как пораниться, так и начать использовать все бонусы этой роли.
С другой стороны, для терапевта в этой истории много про одиночество. Люди приходят не совсем к нему, а к тому, кем он для них является. Они могут очень любить его образ и почти не интересоваться им реальным. Могут требовать устойчивости, ясности, мудрости, способности выдержать всё — именно в те моменты, когда терапевт сам устал, растерян, не знает, что делать. И чем больше терапевт становится фигурой, тем меньше у него права оказаться обычным человеком внутри этих отношений. К тому же если на двадцать, а то и больше человек приходится по одной огромной внутренней истории с одним терапевтом, невозможно каждую прожить как взаимную близкую связь.
Для клиента связь с терапевтом может быть уникальной и очень значимой, а для терапевта клиент может быть очень важным, заметным, даже любимым, но одним из многих. Это не делает твою связь ненастоящей. Просто её вес с двух сторон неизбежно разный. И, возможно, именно способность выдерживать эту разницу — часть той самой взрослой любви, которой и учится клиент в таких отношениях. Не любви ребёнка, вокруг которого должен вращаться другой.
Такая вот задачка на двоих: не делать вид, что взаимность равная, но и не превращать неравенство в доказательство, что связи не было.
Клиенту со временем приходится обнаруживать реального другого человека за большой внутренней фигурой. Человека, который не всемогущ, не всегда понимает, может ошибиться и не способен дать всё. Не родителя, не учителя, не первую любовь... Человека, для которого связь в терапевтических отношениях важна, но устроена иначе. Это бывает больно. Иногда очень больно. Потому что приходится отказываться и от всемогущего спасателя, и от окончательно виноватого мучителя, и от плохой мамы, которая однажды изменится, и от хорошего папы, и от многих других, и от надежды когда-нибудь стать для терапевта тем же, кем он стал для тебя.
Но внутренняя связь при этом не обязана исчезнуть.
Что-то полученное в терапии остаётся даже после завершения. Интонация, способ смотреть на себя и мир, способность не отворачиваться от себя, способность быть рядом с другим... Фигура терапевта постепенно перестаёт быть только внешней. Что-то из неё становится собственной опорой клиента, а потом передаётся дальше — детям, близким, коллегам. (Собственным клиентам, если клиент тоже терапевт) .
Наверное, связь с терапевтом важна именно этим. Она никогда не принадлежит полностью ни одному из двоих. Она складывается из реального взаимодействия, прежнего опыта, фантазий, ошибок, границ, благодарности, злости, многих чувств и множества несостоявшихся возможностей.
Бывает так, что человек приходит к терапевту за помощью, а спустя годы обнаруживает, что носит внутри даже не столько фигуру терапевта, сколько однажды возникший между ними способ быть вместе.
