Катерина нашла в ящике стола договор аренды. Всё было как обычно, кроме одной строчки. В графе «проживающие» стояло имя свекрови. Муж знал. И молчал.
Катерина нашла договор случайно. Искала гарантийный талон на чайник, выдвинула верхний ящик комода, и из стопки бумаг выскользнул лист А4, сложенный вчетверо.
Она развернула его, пробежала глазами первые строчки. Договор найма жилого помещения. Их адрес. Срок, сумма, подпись арендодателя. Всё знакомое, всё правильное. А потом взгляд упёрся в пункт 1.3: «Совместно с нанимателем в квартире проживают». И там, после её имени и имени мужа, аккуратным почерком было вписано: Людмила Степановна Рогова.
Свекровь.
Катерина перечитала строчку. Потом ещё раз. Буквы не менялись. Она сложила лист обратно, убрала в ящик и закрыла его. Пальцы чуть подрагивали, и она сжала их, спрятав в рукава свитера.
Чайник на плите засвистел. Она сняла его, налила воду в кружку. Пакетик чая покачивался на поверхности, набухая. Катерина смотрела на него и думала: с какого момента? С самого начала? Или это новый договор, который они подписывали в сентябре?
Они переехали в эту квартиру полтора года назад. Двухкомнатная, на седьмом этаже, окна во двор. Район не центральный, но рядом метро, школа через дорогу, продуктовый на первом этаже. Катерина тогда радовалась: наконец-то отдельно. Пять лет они прожили с Людмилой Степановной в её трёхкомнатной на Волгоградском, и каждый из этих пяти лет стоил ей нервов больше, чем она могла себе признать.
Переезд Глеб воспринял спокойно. Не сопротивлялся, но и не помогал. Просто согласился. Как он обычно соглашался: кивнул, сказал «ладно» и ушёл в комнату.
- Мама расстроится, - сказал он вечером, уже после того как Катерина нашла объявление.
- Она поймёт.
- Ты её не знаешь.
- Глеб, я с ней пять лет прожила.
Он промолчал. Это его главное умение. Молчать так, чтобы казалось: он обдумывает, взвешивает, принимает решение. На самом деле он просто ждал, пока всё рассосётся само.
Катерина тогда взяла всё на себя. Нашла квартиру. Договорилась с хозяйкой, пожилой женщиной по имени Раиса Павловна, которая жила в Твери и сдавала московскую квартиру через племянника. Подписала договор. Организовала переезд. Глеб нёс коробки и молчал.
Людмила Степановна в день переезда стояла в дверях своей квартиры, сложив руки на груди. Не плакала. Не кричала. Просто смотрела, как выносят вещи, и молчала с таким выражением лица, будто наблюдала за похоронной процессией.
- Мам, мы же не на Луну, - сказал Глеб, проходя мимо с коробкой.
- Конечно, сынок. Конечно.
Катерина этот тон знала. «Конечно» у Людмилы Степановны означало: я запомню, я всё вижу, и мы к этому ещё вернёмся.
Первые месяцы в новой квартире были лучшими за всё их замужество. Катерина ходила босиком по ламинату, готовила на кухне одна, без чужих советов над ухом. Могла включить музыку в восемь утра. Могла не мыть посуду до вечера. Могла сидеть в тишине и ни перед кем не отчитываться.
Глеб тоже как будто расслабился. Стал чаще улыбаться. По вечерам они смотрели сериал на ноутбуке, лёжа на диване, и Катерина думала: вот оно. Вот как должно быть. Они просто мужчина и женщина, которые живут вместе. Без третьего.
Но Людмила Степановна не исчезла. Она звонила каждый день. Утром и вечером. Иногда днём, если считала, что утренний разговор был недостаточным.
- Глеб, ты покушал?
- Мам, мне тридцать пять.
- И что? Тридцать пять, значит, можно голодным ходить?
Катерина слышала эти разговоры через стену. Глеб отвечал тихо, уходил на балкон или в ванную. Как будто прятался. Не от матери. От неё, Катерины. Потому что знал: она слышит.
Потом начались визиты. Сначала раз в неделю. По субботам Людмила Степановна приезжала «в гости». Привозила банку варенья или пакет пирожков. Садилась на кухне, пила чай, осматривала углы.
- Пыль на карнизе.
- Людмила Степановна, я вчера протирала.
- Значит, плохо протирала.
Катерина сжимала зубы. Улыбалась. Наливала чай. Убирала со стола. Людмила Степановна сидела три часа, потом уезжала, и Катерина открывала окно. Дышала. Считала дни до следующей субботы.
А потом субботы стали четвергами тоже. И вторниками. Людмила Степановна нашла повод: у неё была поликлиника рядом с их домом. Терапевт на соседней улице. И раз уж она всё равно здесь, почему бы не зайти?
- Глеб, скажи ей.
- Что сказать?
- Что мы не обязаны принимать её три раза в неделю.
- Она моя мать, Кать.
- Я знаю, что она твоя мать. Но это наша квартира.
Он отвернулся к окну. Молчание. Его любимый ответ.
Осенью они подписывали новый договор. Раиса Павловна прислала его по почте через племянника. Глеб забрал конверт, потому что Катерина в тот день была на работе. Она вернулась, спросила:
- Договор пришёл?
- Да, я подписал, всё нормально.
- Дай посмотреть.
- Зачем? Там то же самое, только дата другая.
И она не посмотрела. Поверила. Потому что зачем не верить мужу в таком? Это же бумажка, формальность, арендный договор. Что там может измениться?
Теперь, стоя на кухне с остывающим чаем в руках, она знала что. Людмила Степановна Рогова, вписанная в графу «проживающие». Чужим почерком. Не Глеба. И не хозяйки.
Катерина достала телефон, открыла переписку с Раисой Павловной. Последнее сообщение: «С наступающим! Здоровья вам!» От тридцать первого декабря. Она набрала:
«Раиса Павловна, добрый день. Скажите, кто вносил изменения в договор? В графе проживающих указана моя свекровь.»
Отправила. Положила телефон экраном вниз. Пошла мыть кружку. Вода из крана текла тёплая, почти горячая. Катерина держала кружку под струёй и думала: может, я делаю из мухи слона. Может, Людмила Степановна просто попросила вписать себя на всякий случай. Мало ли, вдруг что-то с пропиской, с документами, с полицией.
Но она не просила. Катерина это знала. Людмила Степановна не просит. Она делает.
Глеб вернулся с работы в семь. Снял ботинки, повесил куртку, прошёл на кухню. Катерина сидела за столом. Перед ней лежал развёрнутый договор.
- Что это? - спросил он, хотя видел. По его лицу было понятно: видел.
- Ты знаешь, что это.
Он сел напротив. Потёр переносицу. Это его жест: когда нужно выиграть время, он трёт переносицу, как будто у него болит голова.
- Кать, это не то, что ты думаешь.
- А что я думаю?
- Мама попросила. Она волнуется. Говорит, вдруг что-то случится, а она юридически никто. Не может приехать, не может открыть дверь.
- Она и так приезжает три раза в неделю. Дверь открывает без проблем.
- Ну, это формальность.
- Формальность. - Катерина провела пальцем по строчке с именем свекрови. - А почему формальность оформлена за моей спиной?
Глеб замолчал. Снова потёр переносицу. На кухне тикали часы над холодильником, старые, с кукушкой, которая давно сломалась и больше не высовывалась.
- Я не хотел, чтобы ты расстраивалась.
- И поэтому сделал то, от чего я расстроюсь сильнее.
- Кать.
- Нет, Глеб. Нет. Ты подписал документ, в котором твоя мать вписана как проживающая в нашей квартире. Не спросив меня. Не сказав мне. Я узнала случайно, через полгода.
Она говорила тихо. Не кричала, не повышала голос. Внутри было пусто и гулко, как в подъезде поздно вечером. Пальцы левой руки лежали на столе, и она видела, как побелели костяшки.
- Я исправлю, - сказал он.
- Как ты исправишь?
- Поговорю с Раисой Павловной. Попрошу убрать.
- А с матерью поговоришь?
Он не ответил. Встал. Открыл холодильник, достал пакет молока. Налил в стакан. Пил стоя, у раковины, спиной к ней. Катерина смотрела на его затылок и думала: вот человек, с которым она живёт девять лет. И он до сих пор не научился стоять лицом к ней, когда разговор становится неудобным.
Раиса Павловна ответила на следующее утро. Сообщение было длинным, с ошибками и точками через пробел.
«Катерина , здравствуйте . Ваша свекровь мне звонила в сентябре . Сказала что она тоже будет жить в квартире и попросила вписать . Ваш муж подтвердил по телефону . Я не знала что вы не в курсе . Могу убрать конечно , но тогда новый договор придется делать .»
Катерина прочитала сообщение дважды. «Ваш муж подтвердил по телефону.» Не мать позвонила и тайком вписала. Глеб подтвердил. Сам. По телефону.
Она закрыла мессенджер. Положила телефон в карман. Руки были холодными, хотя в квартире работал обогреватель. Она поднесла ладони к лицу, подышала на них. Не помогло.
В прихожей зазвонил домофон. Катерина не двинулась с места. Звонок повторился. Потом ещё раз. Она подошла и сняла трубку.
- Это я, открой.
Людмила Степановна.
- Доброе утро.
- Доброе. Я пирожки привезла. С капустой и с мясом. Откроешь?
Катерина нажала кнопку. Повесила трубку. Пошла в ванную, включила воду, умыла лицо. В зеркале: бледная, русые волосы прилипли к вискам, тёмные круги под глазами.
Когда она вышла, Людмила Степановна уже была на кухне. Стояла у плиты в своём бордовом кардигане, раскладывала пирожки на тарелку. По кухне плыл запах жареного теста и капусты.
- Чайник поставь, Катя.
- Я только что пила чай.
- Ну, ещё попьёшь. С пирожками.
Людмила Степановна села за стол. Расправила салфетку. Посмотрела на Катерину внимательно, цепко, как смотрят на человека, когда знают о нём что-то, чего он не хотел показывать.
- Бледная ты.
- Не выспалась.
- Работаешь много. Говорила же: не надо было полную ставку брать.
Катерина поставила чайник. Достала две кружки. Поставила одну перед свекровью, другую себе. Руки больше не дрожали. Внутри стало тихо и ровно, как перед грозой, когда ветер стихает и воздух становится плотным.
- Людмила Степановна.
- Что?
- Вы звонили Раисе Павловне в сентябре.
Тишина. Чайник начал шуметь, набирая температуру. Людмила Степановна подняла пирожок, откусила, прожевала. Не торопилась.
- Звонила.
- Зачем вы вписали себя в наш договор?
- Не в ваш. В договор квартиры, где живёт мой сын.
- Где живём мы. Я и ваш сын.
- Катя, я не понимаю, из-за чего шум. Это бумажка. Мне спокойнее, когда я знаю, что юридически имею право быть здесь.
- Вы и так здесь бываете почти каждый день.
- Бываю и буду. Я мать.
Катерина села. Чайник закипел, но она не встала его выключать. Пусть свистит. Людмила Степановна смотрела на неё поверх пирожка, и в её глазах не было ни тревоги, ни вины. Только спокойная уверенность человека, который привык получать то, что считает своим.
- Глеб знал, - сказала Катерина.
- Конечно, знал. Он мой сын.
- Он мой муж.
- Одно другому не мешает.
Катерина встала, сняла чайник с плиты. Налила воду. Пар поднялся и рассеялся. Кухня пахла капустой и чем-то кисловатым, то ли от теста, то ли от разговора.
Вечером она ждала Глеба. Сидела в комнате, на кресле у окна. За окном двор: детская площадка, лавочка, бабушка с собакой. Обычный вечер. Всё обычное.
Глеб пришёл в половине восьмого. Заглянул в комнату.
- Привет.
- Привет.
- Мама приходила?
- Приходила. Пирожки на кухне.
- А. Хорошо.
Он развернулся было, но Катерина сказала:
- Сядь.
Он сел. На край дивана, не снимая кофты. Как будто был готов встать и уйти в любой момент.
- Я написала Раисе Павловне. Она подтвердила. Ты разрешил вписать мать по телефону.
Глеб опустил глаза.
- Ты вчера сказал: мама попросила, формальность. Ты не сказал, что сам подтвердил.
- Какая разница, Кать.
- Большая. Одно дело, когда мать что-то делает за твоей спиной. Другое, когда ты ей в этом помогаешь.
- Я не помогал. Она позвонила, сказала, что ей нужно. Я сказал: ладно.
- Ладно.
- Да. Ладно. Потому что это мелочь.
Катерина встала с кресла. Подошла к окну. Бабушка с собакой ушла, площадка опустела. Фонарь горел жёлтым, и тени от качелей лежали на асфальте длинные и тонкие.
- Знаешь, что мне больнее всего? Не то, что она вписала себя. А то, что ты мне не сказал. Полгода, Глеб. Каждый день я приходила в эту квартиру, думала, что это наш дом. А на бумаге здесь живёт твоя мать.
- На бумаге, Кать. Не в реальности.
- Она и в реальности здесь живёт. Три раза в неделю. Иногда четыре. У неё ключи, Глеб. Ты дал ей ключи?
Он молчал.
- Глеб.
- Запасные. На всякий случай.
Катерина прислонилась лбом к стеклу. Холодное. Февральское. За окном начал сыпать мелкий снег, сухой и колючий. Она стояла так минуту, может две. Потом повернулась.
- Когда ты дал ей ключи?
- В октябре. Она сказала, вдруг вам станет плохо, а она не может войти.
- Нам. Станет плохо нам. А вписана она одна.
Он не ответил. Развёл руками. Жест, который он делал всегда, когда не знал, что говорить. Руки в стороны, ладони вверх. Как будто спрашивал: ну а что ты хочешь от меня?
Катерина знала, чего хочет. Знала уже давно. Но слова не шли, потому что за каждым словом стояло следующее, а за следующим ещё одно, и если начать, то остановиться будет невозможно.
Ночь она не спала. Лежала на своей половине кровати, слушала, как Глеб дышит. Ровно, спокойно. Он уснул через пять минут после того, как лёг. Как засыпал всегда. Как будто внутри него был выключатель: щёлк, и тишина. Никаких мыслей, никаких вопросов, никакого «а что будет завтра». Щёлк, и всё.
Катерина лежала и считала трещины на потолке. Их было семь. Одна шла от люстры к стене, длинная, извилистая, похожая на реку на карте. Она разглядывала её каждую ночь, когда не могла уснуть. Последние месяцы это случалось всё чаще.
В голове крутилось: ключи, договор, телефонный звонок. «Ладно», сказанное мужем его матери. Одно слово. Такое маленькое. И за ним столько всего.
Она вспомнила, как три года назад Людмила Степановна пришла к ним, ещё на Волгоградский, когда они ещё жили вместе, и переставила мебель в их комнате. Просто взяла и передвинула кровать к другой стене. «Так лучше, по фэншую», сказала она. Катерина пришла с работы, увидела, что кровать стоит не там, и у неё внутри что-то оборвалось. Не от кровати. От того, что это было нормально. Для Глеба это было нормально.
Она тогда сказала:
- Верни обратно.
- Мам старалась.
- Верни, Глеб.
Он вернул. Молча, с обиженным лицом, как будто она капризничала. Людмила Степановна неделю не звонила. Потом позвонила как ни в чём не бывало.
И вот теперь. Ключи. Договор. «Ладно».
На часах было четыре тридцать семь. За стеной, у соседей, негромко работал телевизор. Бормотание, неразборчивое и тёплое. Катерина закрыла глаза и представила себе свою жизнь через год. Через пять. Через десять. Людмила Степановна на кухне. Людмила Степановна с ключами. Людмила Степановна в договоре. А Глеб. Глеб стоит спиной.
Утром она поехала к сестре. Вика жила в Подольске, в маленькой однушке с кошкой и горой книг. Ей было двадцать восемь, она работала в логистической компании и не была замужем. «И слава богу», говорила она каждый раз, когда Катерина рассказывала про свекровь.
- Подожди, - Вика подняла руку. - Она вписала себя в ваш договор аренды. Ваш. Где ты живёшь. Как проживающую.
- Да.
- И Глеб подтвердил по телефону.
- Да.
- И дал ей ключи.
- Да.
Вика встала, ушла на кухню. Вернулась с двумя чашками кофе и тарелкой печенья. Кошка, серая с белым пятном на груди, запрыгнула на диван и свернулась у Катерины на коленях.
- Кать, ты понимаешь, что это не про договор?
- Понимаю.
- Это про то, что он всегда выберет её. Не тебя.
Катерина погладила кошку. Шерсть была мягкой и тёплой. Кошка мурлыкала, и это мурлыканье было единственным звуком, в котором не было ни упрёка, ни требования.
- Он не плохой, - сказала она.
- Я не говорю, что плохой. Я говорю, что слабый. А слабый мужчина с сильной матерью, это не муж, Кать. Это сын, который иногда ночует у жены.
Катерина отпила кофе. Горький, без сахара. Вика всегда делала кофе крепким, чтобы проснуться, и крепким, чтобы думать.
- Что мне делать?
- А ты сама знаешь.
- Нет.
- Знаешь. Ты просто не хочешь этого говорить вслух.
Кошка потянулась и перевернулась на спину. Катерина смотрела на неё и думала: вот существо, которому не нужно ни от кого разрешения. Ни на что.
Она вернулась домой к обеду. Квартира была пустая. Глеб на работе. В прихожей стояли ботинки свекрови. Маленькие, бордовые, с потёртыми носами. И пакет. Людмила Степановна оставила пакет: яблоки, творог, банка огурцов.
Катерина убрала продукты в холодильник. Яблоки были зелёные, твёрдые, с вмятинами. Творог в мягкой пачке, жирность девять процентов. Она расставила всё по полкам и закрыла дверцу.
А потом увидела.
На столе, рядом с солонкой, лежал ключ. Не их ключ. Не запасной. Новый, блестящий, ещё не поцарапанный. С биркой, на которой было написано карандашом: «для Л.С.»
Людмила Степановна сделала себе дубликат. Второй комплект. На случай, если запасной потеряется. Или на случай, если Катерина отберёт первый.
Она села за стол. Взяла ключ в руки. Холодный, тяжёлый. Новый металл пах специфически, остро. Она крутила его в пальцах и чувствовала, как внутри что-то складывается: не злость, не обида. Ясность. Чистая, холодная, как этот ключ.
Глебу она позвонила на работу. Он снял не сразу.
- Кать, я на совещании.
- Выйди.
- Что случилось?
- Выйди, Глеб.
Пауза. Шорох. Звук шагов. Дверь.
- Ну?
- Твоя мать сделала себе новый ключ от квартиры. Он лежит на столе. С биркой «для Л.С.».
Тишина.
- Глеб.
- Я услышал.
- И?
- Я поговорю с ней.
- Ты будешь говорить с ней. А со мной?
- Кать, не сейчас.
- А когда? Когда она пропишется здесь? Когда переедет? Когда поставит свой шкаф в нашей спальне?
- Ты утрируешь.
- Я утрирую? Полгода назад она вписала себя в наш договор. Месяц назад ты дал ей ключи. Сегодня она сделала дубликат. Что следующее?
Он молчал. Она слышала его дыхание в трубке. Тяжёлое, короткое. Как у человека, который бежал по лестнице. Или как у человека, которому некуда бежать.
- Я приеду вечером, поговорим.
- Нет.
- Что значит нет?
- Значит, поговорим сейчас. Мне нужен ответ на один вопрос. Один. Ты готов выбрать?
- Между чем?
- Ты знаешь, между чем.
Долгая пауза. В трубке кто-то позвал его. «Глеб Дмитрич, вы нужны». Он не откликнулся.
- Она моя мать, Кать. Я не могу её предать.
- А меня можешь?
- Я тебя не предаю.
- Предаёшь, Глеб. Каждый раз, когда говоришь ей «ладно» за моей спиной. Каждый раз, когда молчишь. Каждый раз, когда выбираешь её комфорт вместо нашей жизни.
Он ничего не ответил. Она услышала, как он вздохнул. Глубоко, протяжно. Как будто выдыхал что-то, что держал внутри очень долго.
- Мне надо вернуться, - сказал он наконец.
- Возвращайся.
Она повесила трубку. Положила телефон на стол, рядом с ключом. Два предмета. Два доказательства.
Она не стала ждать вечера. Достала из шкафа дорожную сумку. Небольшую, серую, с которой ездила к маме в Рязань. Сложила: бельё, две пары джинсов, три свитера, зарядку, документы. Паспорт, СНИЛС, полис. Трудовая книжка, которую она давно перевела в электронную, но бумажную почему-то хранила. Привычка.
Сумка встала в прихожей рядом с бордовыми ботинками свекрови. Катерина посмотрела на них. Потом сняла с крючка свой ключ. Один. Тот, который был её. Положила его на тумбочку у зеркала.
Новый ключ, «для Л.С.», оставила на столе. Пусть лежит.
Она оделась. Куртка, шарф, перчатки. Февраль, минус восемь. За окном снег прекратился, но небо было серым, низким, давящим.
Перед выходом она остановилась у зеркала. Посмотрела на себя: тридцать два года, русые волосы, тёмные круги. Худая. Уставшая. Но спина прямая.
Она написала Глебу сообщение: «Я у Вики. Ключ на тумбочке. Новый ключ твоей матери на столе. Решай.»
Отправила. Выключила звук. Взяла сумку. Открыла дверь.
На лестничной площадке пахло сыростью и чьим-то обедом. Кто-то жарил рыбу на четвёртом этаже. Катерина вызвала лифт. Двери открылись. Она вошла, нажала кнопку «один» и закрыла глаза.
Лифт тронулся.
Внутри было тихо. Ни голоса свекрови, ни молчания мужа. Только гудение мотора и лёгкое покачивание кабины.
Двери открылись на первом.
Катерина вышла во двор. Снег скрипел под ботинками. Она дошла до остановки, села в автобус и поехала. Семь остановок, потом пересадка на электричку. Путь знакомый. Но в этот раз она ехала не в гости.
Вика открыла дверь молча. Посмотрела на сумку. На лицо сестры. Отступила в сторону.
Кошка подбежала и ткнулась носом в ботинок. Катерина наклонилась, погладила её. Шерсть. Тепло.
- Чай или кофе? - спросила Вика.
- Кофе.
- Крепкий?
- Очень.
Вика ушла на кухню. Катерина стояла в прихожей и смотрела на свою сумку, стоящую на чужом полу. Маленькая серая сумка. Вся её жизнь за последние девять лет уместилась в неё с запасом.
Телефон в кармане молчал. Ни звонка, ни сообщения. Глеб на совещании. Или не на совещании. Или уже звонит матери. «Мам, она ушла.» И Людмила Степановна скажет: «Ну вот видишь. Я же говорила. Не та девочка.»
А может, не скажет. Может, приедет, откроет дверь своим ключом, поставит чайник и сядет за стол. На её, Катеринино, место. И будет пить чай. Как хозяйка.
Катерина разулась, прошла в комнату. Кошка шла следом, как конвой. На диване лежал плед, на полке стояли книги, и всё было чужое и одновременно спокойное. Здесь не было ни одной вещи, которая принадлежала Людмиле Степановне. Ни одного ключа. Ни одной бирки.
Вика принесла кофе. Две чашки, тарелка с крекерами. Села рядом.
- Надолго?
- Не знаю.
- Живи сколько нужно.
- Вик.
- Что?
- Спасибо.
Вика пожала плечами. Отломила крекер, сунула в рот. Кошка запрыгнула Катерине на колени и замурлыкала.
За окном темнело. Подольск засыпал снегом. Фонари зажглись один за другим, и свет от них падал на подоконник полосами: жёлтая, тёмная, жёлтая.
Катерина отпила кофе. Горький. Без сахара. Правильный.
Глеб позвонил в одиннадцать вечера. Она не взяла. Он позвонил ещё раз. И ещё. Потом написал: «Кать, давай поговорим. Я всё понял.»
Она прочитала. Не ответила. «Всё понял» у Глеба означало: я понял, что тебе плохо. Не: я понял, что делать. Между этими двумя пониманиями лежала пропасть, через которую он не умел строить мосты.
Вика уже спала. Кошка лежала в ногах у Катерины, тёплая и тяжёлая. За стеной было тихо. В Подольске вообще тише, чем в Москве, особенно ночью. Ни машин, ни домофонов, ни звонков свекрови.
Катерина лежала и смотрела в потолок. Трещин здесь не было. Ровный, белый, свежий. Как чистый лист.
Она подумала: а ведь я могла бы. Могла бы вернуться завтра. Сказать: я погорячилась. Он бы обрадовался. Поговорил бы с матерью. Может, даже убрал бы её из договора. На время. До следующего раза. И всё пошло бы по кругу: ключи, визиты, пирожки, карниз с пылью, «ладно» по телефону.
Или.
Или она могла остаться здесь. На этом диване. В этой тишине. Без ключей, без договора, без бордовых ботинок в прихожей. Одна. Или не одна, а с собой.
Кошка перевернулась во сне и положила лапу ей на щиколотку. Маленькая, мягкая лапа. Ни к чему не обязывающая.
Наутро Катерина проснулась рано. Шесть двенадцать. За окном серело. Она полежала минуту, прислушиваясь. Тишина. Вика ещё спала.
Она встала, прошла на кухню, включила чайник. Нашла кофе, сделала себе чашку. Крепкий, без сахара. Открыла окно. Холодный воздух ударил в лицо, и она вдохнула его, как вдыхают воду после долгой жажды.
На телефоне было четырнадцать пропущенных от Глеба. И одно сообщение от Людмилы Степановны: «Катерина, что за цирк. Приезжай домой. Мы все волнуемся.»
Мы.
Катерина удалила сообщение. Не заблокировала, не написала в ответ. Просто удалила. Как вынула камень из кармана и положила на землю. Легче не стало. Но руки освободились.
Она набрала номер Раисы Павловны.
- Раиса Павловна, доброе утро. Это Катерина Рогова. Мне нужно расторгнуть договор аренды.
Пауза.
- Совсем? Вы съезжаете?
- Я съезжаю.
- А муж?
- Это его решение.
Ещё пауза.
- Хорошо, Катерина. Я пришлю бумаги.
- Спасибо.
Она положила трубку. Кофе остыл. Она выпила его холодным, стоя у окна. Подольск просыпался: свет в окнах напротив, чей-то пёс во дворе, звук мусоровоза за углом.
Вика появилась в дверях кухни, сонная, в растянутой футболке.
- Ты давно встала?
- С шести.
- Кофе сделала?
- Чайник горячий.
Вика налила себе чашку. Они стояли рядом у окна и молчали. Не напряжённо. Не вынужденно. Просто стояли и молчали, потому что всё уже было сказано.
Кошка вошла на кухню, потянулась и села у миски. Вика насыпала ей корма.
Катерина допила кофе, вымыла чашку и поставила её в сушилку.
- Вик.
- М?
- Я завтра поеду искать квартиру.
Вика кивнула. Не удивилась. Не стала уговаривать ни вернуться, ни остаться. Просто кивнула, как кивают человеку, который наконец сделал шаг, о котором думал давно.
Катерина вернулась в комнату. Достала из сумки паспорт. Открыла его, посмотрела на фотографию. Двадцать пять лет, длинные волосы, широкая улыбка. Девочка, которая ещё ни о чём не знала.
Она закрыла паспорт и убрала его обратно.
За окном пошёл снег. Крупный, медленный, как в кино. Хлопья ложились на подоконник и не таяли. Катерина провела пальцем по стеклу, оставив влажную полоску. Потом стёрла её ладонью.
Телефон зазвонил. Глеб. Она посмотрела на экран. Посмотрела на снег. На свою руку, лежащую на подоконнике. На кошку, которая свернулась на диване клубком.
Телефон звонил.
Она не взяла.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: